Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Ненависть к Фаусту

Этюд к развитию бердяевской темы
о воле к гениальности и воле к бездарности

Наша эпоха страдает  в о л е й  к  б е з д а р н о с т и, волевым отвращением от гениальности и даровитости. Эпохи бывают бездарны, бедны гениями по собственной вине, это грех люд­ской, а не слепая случайность...

Речь идет о качестве жизни, о направлении нуменальной воли, а не о количестве даровитости, не о великих только людях. Был Бл. Августин, но ведь возможно то же нуменальное направление, что и у Бл. Августина, то же качество жизни и без его гениально­сти. Лучше быть третьестепенным Августином, рядовым творцом духа «что», чем первостепенным провозвест­ником духа «о чем».

Э т о  н е  п р а в о, н е  п р и в и л е г и я, а обязанность. Человек обязан быть дерзновенным, дерзновением воли он стяжает благодатные дары Духа. Когда он будет не один, когда Дух будет жить в нем, тогда отпадет человечески самолюбивый и суетный во­прос о размерах дарований.

Человек имеет не право, а обязанность быть глашатаем высшей полноты истины, т. е. говорить он прежде всего должен что-то, а не только о чем-то. Дерзновение же дается лишь верой.

Н. А. Бердяев

(«Философия свободы», Москва, 1911)

Знает ли великий человек, какой мучительной боли порой касается его перо? Понимает ли страшные глубины провиденья и еще более страшные провалы предвидений, когда слагает свои вещие слова? Или он просто пишет и просто умирает, чтоб потом, в неизвестном будущем, откликнулись его слова холодным потом ужаснувшегося, наткнувшегося на них и обнаружившего, что ничего не изменилось в мире ...лишь усугубилось?

Вегетируя внутри критической эпохи, так легко заметить, чего нет: нет свободы духа ...нет вдохновения ...нет крыльев для летания, а только одни подкрылки для взметания пыли, — да, многое отсутствующее нетрудно заметить, вегетируя внутри критической эпохи. Но почти невозможно заметить то, что сделало эпоху критической. Трудней всего осознать то, в чем сам плаваешь. Чтобы осознать, что это за омут, «...где с вами я купаюсь, милые друзья», надобно уже утопать в нем.

Мы все плаваем и утопаем в одном и том же — в пресных водах воли к бездарности. Воля к бездарности есть одна из тяжких и в то же время самых провокационно «мирных» форм безбожия. Как беда, как несчастье целой эпохи, она открывается лишь немногим задыхающимся, ее осознают лишь утопающие. Часто, к сожалению, лишь незадолго до того, как захлебнуться.

Воля к бездарности — старая мировая хворь. Она всегда жила, как грибковая порча, в духовном организме человечества. На ее знамени всегда было написано одно и то же: БЫТЬ ТАКИМ, КАК ВСЕ! Не выделяться, не отличаться, не высказывать своего, а повторять общеустоявшееся, не покидать тропу общественного мнения, не противопоставлять общестатистической убедительности свою личную, интимную «неубедительность», — одним словом, сделать все, чтобы не вышла на свет твоя внутренняя правда, чтобы сама жизнь твоя в духовном смысле не стала твоей. Заряженное волей к бездарности большинство всегда порицало и тайно ненавидело тех, кто защищал, отстаивал или даже просто имел свою выраженную внутреннюю правду. Однако, вероятно, ни одно время в столь подавляющей степени, как наше, не было захлестнуто, опрокинуто, пожрано волей к бездарности. Ее триумф подготовлялся в рационализме и последовавшем за ним позитивизме Нового времени, этой дневной эпохи, как ее именует Бердяев ...эпохи, когда простейшее дважды два = четыре превратилось из арифметической очевидности в целожизненную самоочевидность, а то, что не смогло дать такой результат, было просто вычеркнуто из жизни как ненужное, не соответствующее «действительности». Наше время, время больших количеств, стало временем культа воли к бездарности, которая теперь не просто исповедуется, а насаждается большими количествами теми средствами коммуникации, которые эти большие количества изобрели для себя. Сегодня массовый человек не только не нуждается в поиске своей внутренней правды, сегодня он может получить целиком «жизнь» по телевизору, со всеми рецептами, советами и рекомендациями, идеями и «идеалами». В жизни массового человека современности уже почти не осталось ничего внутреннего, интимного, все сделалось в ней наружным и общественным. Событие личности исчезло из жизни, жизнь перестала нуждаться в личности как событии, как духовной новизне. Да это и не могло быть иначе, ибо в духовном нуждается лишь духовное: в духовном событии личностной новизны могло нуждаться только духовное начало чело­веческой жизни, а оно заключено в вере в Господа, оно развито и углублено настолько, насколько получают развитие и углубляются отношения человека с Богом. Напряжение духовного начала жизни есть напряженность богочеловеческих связей. Наше же время есть время, возможно, предельной отвернутости человека от Бога, предельной духовной удаленности от божественного первоисточника жизни, предельного отрицания богочеловеческих связей.

Наше время и не могло быть никаким иным, кроме как эпохой воли к бездарности, ибо первая и последняя «истина» воли к бездарности — ее альфа и омега — безбожие. Отказавшийся от веры в Бога не может не подпасть рабству у воли к бездарности, которая есть удушение своей внутренней правды, своей духовной жажды, которая есть неверие в себя. В себя же не верит тот, кто не верит в единственность и бессмертие души, вложенной в него Творцом. Если ты не сотворен высшей духовной силой, если ты не есть уникальная духовная сущность, предназначенная вечности, то тогда ты есть горсть тлена, обречен­ная времени, тогда нет в тебе никакой абсолютной внутренней правды, а есть лишь внешний, случайно соткавшийся «смысл», который может быть разоткан и переткан, который может быть отменен, который даже неизбежно будет отменен в момент рассыпания тебя, как горсти тлена. В тебе нет ничего сущностного, ничего, что стоило бы хранить, возделывать и отстаивать для вечности, в тебе нет никакого смысла без страшных кавычек времени ...тебя просто нет.

Воля к бездарности есть статика духа, мертвая точка недействия в человеке божественных энергий, неразличение человеком в себе искр божественного света, неверие в себя, нечувствие на себе ни капли Божьей благодати. Воля к бездарности есть отрицание самого божественного света, уничижение в себе досто­инства богосотворенности, отрицание своего первородства, своей уникальности и неповторимости, как божьего творения, которое не может быть мультиплицировано, которое сотворено один раз, сотворено единственным, которое по определению несет в себе неповторимую частицу вселенскости Божества. В конечном счете, воля к бездарности есть нежелание быть человеком, неволение признать себя сыном Божьим и Божьим должником. Она смертоносна для того, кого поразила. Она страшно агрессивна в отношении всех, кто идет путем веры и отстаивания своей внутренней правды. Воля к бездарности полна внутренних и внешних ядов, убивающих душу, в которой она угнездилась, и отравляющих атмосферу вокруг тех, кто не пожелал идти под ее ярмом, кто не смог заглушить в себе внутренних велений. Воля к бездарности развивается в человеке, она есть болезнетворная бактерия, живущая в богоотпадшем человечестве и наследуемая человечностью по роковой логике грехопадения. Верна интуиция Отто Вайнигера о заложенном в человеке начале гениальности, но его интуиция есть интуиция Божьего Замысла о человеке. В греховном же мире и грешном человеке восходит, увы, слишком часто и семя лукавого, семя врага человеческого, посягателя на Божий Замысел, — семя воли к бездарности.

* * *

Первым ростком неуверенности, первым сомнением в себе, первым самонедоверием пробивается будущая воля к бездарности. Этот хилый и часто малозаметный росток знаменует первое столкновение качества оригинальной совести человека, его внутренней правды с обезличивающим и усредняющим давлением количества, именуемого коллективом. Поначалу воля к бездарности и не воля даже, а лишь мучительная рефлексия о смысле, а в первую очередь о своем праве на обладание смыслом, о самой способности быть носителем смысла, постигаталем и выразителем его. Есть в человечестве роковое свойство, подрывающее в человеке веру в свою способность постигать смысл, доверие внутреннему своему голосу. Это свойство людей собираться в вечно бредящие, вечно беснующиеся и вечно давящие коллективы. Коллективы представляют собой отнюдь не единства, а лишь суммированную чужеродность. Они собираются, чтобы общей силой успешно преодолевать косное давление материи мира сего, но Истина и смысл не открываются сдавленной чужеродности. Внутренняя правда конкретной личности страдает и за­крывается в чаду бредящих коллективов. И наоборот, в экзистенции независимой личности, в духовном опыте самостоятельного пути всякий человек получает знаки и символы Истины, всякому человеку даруются интуиции смысла Божьего Творения. Они могут являться в бесконечно разных и всегда неповторимо личных образах, ибо само образотворчество божественное неисчерпаемо, но это всегда отчетливые интуиции бессмертия, вечности, совершенства, творимого на вечность высшей, непости­жимой и доброй силой. Нет и не может быть первичной духовной интуиции о том, что красоту и совершенство порождает злая сила. Эта мысль выношена в извращающих себя и человека кол­лективах. Независимо же и первично-духовно человек постигает красоту и совершенство как создание силы доброй. Нет и не может быть первичной духовной интуиции о полной смерти, об окончательном исчезновении, о безостаточном уходе в ничто. Это «знание» основано на грубом и давящем материальном опыте коллективов, экстериоризованных человеческих количеств. Независимо же, в духовной изначальности личности живет интуиция о бессмертии. Не о -как-, -где- и -когда- человеческого бессмертия, а о самом бессмертии, о невозможности исчезнуть окончательно, безостаточно, о ненужности человека и вселенной, если ничто в человеке и во вселенной не навсегда.

Смысл дан человеку изначально и проступает в его первичных интуициях, которые могут явиться и являются ему на его духовных путях. Внутренняя правда личности — это духовный путь, духовная жизнь личности. Прорастание же семени воли к бездарности есть исступание из себя как духа и врастание в материю мира. Это путь потери духовной памяти, путь забвения смысла под осыпью бессмыслиц,— это путь утери смысла и права на смысл. Это отказ от своей внутренней правды во имя давящей «убедительности» внешнего мира. Потому и говорит просветленный верой: «...ни один не уйдет без права на Истину!», — что момент ухода, смертный одр, есть момент неизбежного исхода из материи мира, возвращение в дух, в себя, то есть возвращение памяти своих первичных духовных интуиций, — интуиций бессмертия и совершенства как торжества добра, — момент финального осмысления как обретения Истины, постижение смысла, который был забыт, утерян, а теперь вновь найден.

Как момент духовного созревания, как возрастная болезнь, воля к бездарности дает обострение в жизни почти каждого чело­века, так или иначе поражая приступами неуверенности в себе, сомнениями, порой тоскливыми порывами быть как все ...стать как все, чтобы иметь нечто соблазнительно надежное, что имеют все и чего еще не имеешь ты. Лишь редкие личности, обладающие поистине слитком воли к гениальности, проходят без обострений эти опасные времена. Большинству же приходится, как минимум, переболеть этой духовной ветрянкой. Слишком уж громоздки и подавляюще тяжки окаменения условной лжи и зла, накопленные миром взрослых, чтобы не потрясти и не подтолкнуть к соблазну нежное детское сознание. И ужасно, что большему числу людей так и не удается преодолеть последствия этой инфекции. Особенно тяжки и губительны в этом смысле последствия авторитарных воспитаний.

Всякая воля к бездарности начинается с неверия в то, что ты можешь или знаешь нечто, открытое только тебе, возможное только для тебя. Неверие в себя как некое оригинальное содержание, как неповторимую ценность развивает в человеке рабье стремление сравнять себя с общей поверхностью, то есть с поверхностью, которой придерживаются и другие, так же думающие о себе. Не верить голосу изнутри, не выпускать и не замечать внутренней правды, не брать на себя никаких духовных или нравственных прав, «не быть» ни в каком смысле внутренней самостоятельности, не сказывать себя ничем отличаю­щимся, ничем самостоятельным, ничем, взятым на себя из себя. И это означает — вытравить, выжечь свое внутреннее бытие, ибо внутреннее бытие есть всегда самостоятельное, всегда по голосу изнутри, всегда во исполнение внутренней правды, никогда не в удушение ее. Внутреннее бытие — это воление к собиранию личности, это сознание своих духовных даров, полученных свыше, это чувство одбренности духовным знанием, которое есть вера. Вытравление же из себя внутреннего бытия — это воля к бездарности.

Молодого человека, только вступающего в жизнь, воля к бездарности встречает в пышных одеждах рассудочного снобства, по «законодательству» которого недозволено и даже стыдно повторять уже раз кем-то сказанное. То есть здесь как бы навеки постановляется, что содержание, где-то и кем-то высказанное, не может, «не имеет права» независимо и вольно возрасти и развиться в тебе. Это означает, что за судьбой твоего духовного развития следит некое взыскательное общественное око. Так сказать, око «недопущения реприз». Если в тебе что-то созрело и просит выхода, убедись сначала, что оно никем до тебя не было пережито и выражено, иначе высказанное, выраженное тобой может быть признано не твоим, может быть отчуждено от тебя безжалостным оком «недопущения реприз». В этом кошмарном законодательстве не только отрицается твоя духовная свобода, но и вообще отрицается ценность всякого содержания, отрицаются вечные ценности с их непреходящим духовным актуализмом, отрицается уникальность богосотворенной личности, которая в свободном духовном развитии никогда не может повторить, просто и механически репродуцировать чье-то духовное содержание, ибо развитие потому и называется духовным, что оно глубинно, происходит в тайных недрах личности, где все предельно искренно и неподражательно, где все до предела своё. Воля к бездарности отрицает прежде всего само качество духовного развития, как уникального, неповторимого, присущего лишь этой конкретной личности, лишь в ней возможного. Ее не интересует духовная глубина, где человечность все и всегда произносит впервые. Ее заботит лишь статисти­ческая косметика событий — кто первый сказал «а». Воля к бездарности не знает духовных даров, не знает непреходящих ценностей, она все и всегда определяет по наружности. И внутреннюю правду личности она так же оценивает по наружным сходствам или несходствам, подозревая в плагиате все, чему аналогию ей удается проследить в прошлом. Не имея духовного зрения, не умея отличить выстраданное от просто повторенного, она часто обвиняет глубоко личное, как усвоенное «со вторых рук». Ужасает это уходящее в обратную бесконечность «второручие», ибо если я подозреваюсь в том, что мое внутреннее содержание, моя правда, не происходит из меня, не возросла из моих недр, то какая гарантия, что когда-то «запатентовавший» это содержание, высказыватель «№ 1» был действительно первым, а не еще одним плагиатором в бесконечной цели, уходящей за горизонт затылочного зрения. За этим рассудочным сноб­ством кроется безбожие, нелепое «патентование» человеческих содержаний, кем-то и когда-то высказанных, записанных. Здесь торжествует совершенное духовное невежество, незнание, непонимание того, что всякое человеческое содержание есть выраже­ние частицы божественного первосодержания и что оно ценно прежде всего аутентичностью своего духовного происхождения, а не отличием от чего-то, что кем-то, где-то и когда-то высказывалось. Воля к бездарности вообще не понимает, что человеческие темы, проблемы и содержания вечны, неизменны, что они ценны не сменами, а глубиной личной внутренней правды, из них кричащей, что они важны именно потому, что выражают духовную направленность всех личостей на разрешение единого общечеловеческого и еще шире — богочеловеческого содержания. Непонимание всего этого приводит к укоренению воли к бездарности, которая больше всего на свете боится произнести свое слово из страха оказаться «неоригинальной». Воля к бездарности все предпочитает взять в кавычки цитат, оставшись на обочине стерильной самонепричастности. Она ставит человека в трагикомическое положение непомерного самовозвеличения и одновременно самоуничижения. С одной стороны, человеку приписывается духовно неоправданная автономия содержаний, которые он якобы способен извлекать не из божественной первоглубины, а из себя самого; с другой стороны, человек унижается до воли к бездарности, то есть до сознательного признания за кем-то другим исключительного права на духовное первородство содержаний, себе же оставляя лишь вспомогательную роль собирателя, знатока, в лучшем случае, толкователя чьих-то содержаний, истин, суждений. Есть ужасающая духовная низость в приписывании кому-то, где-то и когда-то исключительного права на истину и добровольном отъятии этого права у себя. Это и есть убиение своей внутренней правды. Так дух немеет под действием воли к бездарности, так она пролагает в душе свои червивые пути.

Воля к бездарности всегда связана с самолюбием и страхом. Этим она отличается от собственно бездарности, тупого состояния животной статики. О нет ...воля к бездарности возникает не из статики, хотя, в конце концов, приводит к ней. Воля к бездарности знает жгучее биение, ей ведом лихорадочный и мелкий пульс, она есть судорожное напряжение самолюбия и одновременно страха, страха оказаться поруганным в своих самолюбивых претензиях, не суметь сделать «так», чтобы стяжать своему самолюбию удовлетворительную пищу. Этот накал болезненного самолюбия в сочетании со страхом оказаться меньше своего самолюбия всегда выдает огромную степень экстериоризации, перенесение оценочного центра изнутри наружу, потому что всякое самолюбие есть тщета любования в зеркале внешнего мира, проба самооценки по меркам внешнего мира. Однако в зеркале внешнего мира внутренняя жизнь души не отражается и система его мерок непригодна для измерения духовных ценностей. Мир пытается взвешивать ценности духа так же, как взвешивает муку и мясо. Конкуренция количеств есть рок падшего мира, рок его культур и гибель его цивилизаций. Но измерение духовных ценностей по количеству невозможно. Нельзя сохранить качество духовности, подвергая духовное достояние перевесу или пересчету на количества. Поэтому самооценка по меркам внешнего мира ничего не говорит о ценности внутренней жизни личности, о ценности ее духовных достижений. Такая самооценка есть лишь сопоставление внешнего с внешним, внешнего положения и значения с другими внешними положениями и значениями, то есть пустое сравнивание внеположно­стей, недуховных чуждостей. Человек, принявший в качестве непреложного закона самооценку из сопоставления себя и мира по экстерьеру, уже не способен к дерзанию, ибо подлинное дерзание — это дерзание свободного духа ...духа, чуждого каких бы то ни было внешних сопоставлений. Подлинное дерзание совершается духовно и во имя духа, оно направлено на раскрытие уникального содержания личности, вне зависимости от того, как оно сопоставляется с другими содержаниями, и вне озабоченности тем, явится ли это содержание личности новым словом в отношении других личностных содержаний. Духовный мир обобщен, осенен всеединством божественного содержания. Как бы новы и неслыханны ни казались раскрываемые личност­ные содержания, все они есть частицы единого неисчерпаемого божественного содержания, все они соединяются в нем, и ни одно из содержаний, как бы ни походило оно наружно на другое, не повторяет другого, ибо нет двух совершенно одинаковых личностей, ибо всякая личность есть богосотворенная единичность и по определению творит свое, уникальное, только ею переживаемое и только ее творчеству доступное содержание. Внутренняя правда личности, ее духовное содержание недоступны повторению. Повторить, скопировать можно лишь пустую бессодержательную форму, не имеющую никакого духовного значения и никакой ценности. Всякое раскрытое личностное содержание, всякая внутренняя правда, нашедшая свое осуществление, есть сущностное событие непреходящего духовного значения, ибо так осуществляется Богочеловечество, так стяжается Богоединство. Ставя же внутреннюю правду личности на весы сравнения, мы превращаем ее в предмет, мы превращаем живое духовное содержание в мертвую вещь. В ней гаснет и всеобщее качество духовности, и уникальное свечение субъекта-творца. Здесь распадается Богоединство, здесь вместо Богочеловечества «осуществляет» себя воля к бездарности. Только она способна продиктовать поработившемуся духу поставить себя на весы оценочных сравнений. Нельзя творить свое содержание, нельзя и надеяться раскрыть свою внутреннюю правду, самолюбиво рефлектируя о внешних последствиях своего творчества, о внешней замеченности духовного пути, о признании, успехе, популярности. Когда человеком овладевает самолюбивая рефлексия, страх жизненной неудачи, мирского неуспеха, непризнания, незамеченности, тогда он становится жертвой и марионеткой воли к бездарности. Парализованное ею духовное движение либо совершенно угашает в человеке его живое и духовно-содержательное творчество, либо извращает его, превращая глубинный процесс раскрытия своей внутренней правды в стяжание удовлетворений самолюбию, в делание чего угодно на потребу дня и успеха. Это последнее происходит с людьми могучей самости и яростного напряжения животной воли к жизни. Извратив в себе духовное движение, переродив свое творческое дерзание в самолюбивое, такие люди продолжают «действовать» и соделывают многое, но это многое уже не имеет связи с подлинным творчеством, не раскрывает, а, напротив, закрывает в личности ее оригинальное духовное содержание, убивает внутреннюю правду. Здесь уже не творится духовное, но лишь утверждает себя самолюбивое. Так воля к бездарности изъявляет себя предательством духа и дара за цену успеха, угашением духовной правды личности во имя возжигания костра самоутверждения, где духовное сжигается в жертву сладострастию мирской «состоятельности». Хорошо известен и всегда имеет человеческие примеры этот тип «победителя» жизни, «пре­успевателя». Однако и при всем том тип «победителя» встре­чается сравнительно редко. Значительно чаще болезнь воли к бездарности развивается в организмах ломких и слабых, в кото­рых ни самолюбие, ни самолюбивый страх не достигает высоких температур. В натурах животно слабых, в организмах бледной самости, страх выражается лишь тупой «зубной» болью самосомнения, а самолюбие не подымается выше отметки мелкого тщеславия. Это наиболее распространенная клиника воли к бездарности, и исход такого течения болезни всегда постыдно одинаков. В юности такие натуры страстно и романтически отдаются обнаруженным у себя способностям, воображаясь героями, верят в свою «уже посвященность» избранной музе, любят создавать вокруг себя ореол загадочности, гениальности... но столк­нувшиеся с непониманием и равнодушием, не обласканные скорым успехом, поникают, как неполитые настурции в вазончиках своих мелких тщеславий, и скоро увядают, оставив раннее «призвание» и тоскующую музу. Таких людей легко распознаешь по общей фразе: «Я тоже раньше писал (рисовал, сочинял стихи...), но это оказалось никому не нужно, и теперь я...». Да, теперь они больше не пишут, не рисуют, не сочиняют стихи! Разоча­рованность незамеченностью, неуспехом по воле к бездарности была перенесена из наружной жизни, где ничто не самоценно, во внутреннюю жизнь, где самоценно все, где хрупко и беззащитно жили способности, дарования, где ждала откровения внутренняя правда души, именно этой кон­кретной, ни на что в мире не похожей души. И вот эта внутренняя правда, эти хрупкие способности и дарования пали жерт­вами раненого тщеславия, стали париями воли к бездарности и, ...и истлевают на чердаках когда-то писанные по вдохновению этюды, и желтеют закинутые в самые долгие ящики тетради юношеских стихов. Молодость каждому дает крупицу гениальности, молодость — время призваний, или хотя бы слышимых зовов, но воля к бездарности отвергает зовы и призвания. Воля к бездарности есть смертная «зрелость» души. Надо признать, что в бесчисленных случаях победившей воли к бездарности можно лишь условно говорить о «вдруг» преданном призвании, о покинутой музе, ибо в самом вирусе воли к бездарности заложе­но равнодушие к призванию и невнимание к музе. Успех, замечен­­ность, удовлетворенное самолюбие, почесанное тщеславие, — все это не имеет отношения к жизни в призвании, к жизни с музой. Та жизнь есть любовь, а в любви все стремится внутрь, в глубины интимного сроднения, в любви ничто не озабочено мнением внешнего мира, возлюбленным не придет в голову гордиться своей любовью перед миром и по успешности в миру оценивать значение своего чувства. Если влюбленные и демонстрируют порой неприкрыто свою любовь, то именно от бессознательности, от полной выключенности из внешнего мира наблюдающих и оценивающих.

Так же точно слава, замеченность и одобренность внешним миром не имеет никакого значения в интимных отношениях личности с ее призванием, с ее музой, с ее внутренней правдой. Здесь единственно ценна лишь полнота самораскрытия. Внешнее стимулирование творческой потенции успехом слишком часто бывает опасно, так как переносит центр тяжести с бескорыстного общения с музой на самолюбивое удовлетворение от замеченности и успешности плодов этого общения. Спору нет, тяжка неразделенность творчества, незамеченность духовных усилий и духовного свершения. Правда, мучительная правда заключается в том, что человеку нужен человек — сопереживатель и спо­движник его духовной судьбы. Тягота есть тягота и мучительность есть мучительность, но роковой роли в судьбе призвания, в духовном пути личности они не могут сыграть. Это может лишь воля к бездарности, ибо она не ведает призваний и предназначений превыше людского суда и одобрения. Воля к бездарности не имеет духовной интуиции о призвании, как о господнем велении раскрыть свою внутреннюю правду в полученных от Господа дарах. Воля к бездарности есть слабость богосознания либо полное отсутствие его. Она есть кастрированность сил души, неготовность к подвижничеству и подвигу, неготовность к жертве во имя духовного самораскрытия личности, которое в падшем мире есть всегда жертва и отречение, то есть — подвиг духовной свободы. Воля к бездарности есть вообще нерелигиозная транскрипция существования, духовное беспамятство, утра­та крестной памяти об отречении и жертве самого Господа, о том, что Господь ждет и от человека подвижничества и, если надо — жертвы во имя раскрытия своей духовной правды, равнозначного спасению души. Творческий путь самораскрытия — это трудность духовной свободы, воля к гениальности; отречение же от призвания, от творческого самораскрытия — это легкость духовного рабства,  это воля к бездарности.

Когда человек окончательно подпадает власти воли к бездарности, когда он приемлет рабье ярмо ее, тогда он входит и в духовно-душевное состояние раба. ДУХОВНОЕ РАБСТВО клеймит человека бескрылостью, неверием в собственные силы, в свою человеческую самородность и ценность, в свое право на оригинальную внутреннюю правду. Человек-раб склонен мазохистски принимать власть над собой внешних авторитетов, в нем утерян всякий внутренний императив, и образовавшуюся пустоту человек-раб стремится заполнить чуждыми и внешними ему императивами. Большую «поддержку» находят такие люди в рассудочности и логизме. Когда душа не имеет сил воспротивиться вечным глупостям логики и банальностям рассудка, когда дух уже не различает тех глубин, которыми опровергается бездарный логизм материального мира, когда невозможен уже взлет на те высоты, где обитает смысл превыше всех рассудочных «самоочевидностей» мировой бессмыслицы, — тогда рассудок и логика лучшие друзья. Рассудок всегда «подскажет правильный, оптимальный ход», а логика объяснит, как его луч­ше всего сделать. Отдание себя во власть воли к бездарности можно представить как поджимание ног и втягивание головы в плечи, ...как вырывание себя из сущностных глубин и высот, как возвращение в свернутость эмбриона. Искусственное же возвращение человеком себя самого в дочеловеческое состояние означает снятие с себя человеческого сана и надлежащей ему духовной ответственности за судьбу не только его личного, но и мирового духа, ибо духовное нераскрытие личности наносит ущерб всему духозданию, умаляет потенциал активной духовности в мире, и без того испытывающей страшный дефицит. В потенции Божье­го Замысла каждый человек — это раскрывшийся в свободе дух, обогащающий мировую духовность новой, до него не бывшей, но в его самораскрытии воплощающейся частицей духовного бытия. На всякого из нас возложена обязанность творческого самораскрытия в духе, взращивания в себе ростка воли к гениальности, как абсолютной аутентичности и свободы своего духовного самовыражения. Это и есть осуществление творческого предназначения человека, духовно-генетически связывающего его с Творцом. ОСУЩЕСТВЛЕННАЯ ВОЛЯ К БЕЗДАРНОСТИ ЕСТЬ ПАРАЗИТИЗМ ДУХА, ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ЗЛО.

На душевных уровнях рабство у воли к бездарности ока­зывает себя темными энергиями зависти и злобы, которыми электри­зуется человек, подпавший под это ярмо. Для лично­сти, оконча­тельно признавшей свою духовную несостоятельность, утратившей в себе чувство какой бы то ни было духовной первичности, неспособной более делать в самой себе духовные открытия сущностного значения, — такой личности делается органически нестерпима любая духовная состоятельность. Перестав быть «чем-то», низведя себя до прикладной функции «о чем-то», такой человек с радостью и энтузиазмом предается изучению чьих-то истин, толкованию чьих-то смыслов, уже раскрытых и освященных признанием, но... но он совершенно не способен вынести рядом с собой живое и яростно-личное, еще не оштампованное печатью признания слово новой внутренней правды. Это вызывет в нем самоотравление завистью и злобой, это часто побуждает его к беснованию, поскольку этого вообще «не может быть», не может произойти для его мертвого сознания, давно покончившего с любым актуализмом живой жизни, давно определившего все сущностное, как кем-то сказанное, когда-то в прошлом записанное, когда люди были «богатыри, не мы...». Воля к бездарности во все времена живет и питается прошлым, но само прошлое она воспринимает уродливо-окамененно, не как живую немеркнущую правду, а как каменный и принуждающий авторитет. Для воли к бездарности прошлое важно не вечнозеленым своим духовным побегом, а как директива и закон, как удостоверение, что иначе быть не может. Воля к бездар­ности исходит из собственного ничтожества и делает закономер­ный вывод, что лишь в прошлом могли произноситься великие слова, лишь прошлому по силам были великие мысли, чувства и дела. Воля к бездарности наносит страшный вред своему времени, разма­хивая дубиной старых авторитетов над головой беззащитно подымающегося нового. Да и само новое она понимает убого-снобически, как непременно что-нибудь невиданное, глупо злоупотребляя словом «оригинальность», «оригинальное», ...совсем не замечая, что в самом понятии оригинальности содержится указание на связь с вечным, непреходящим, ...с оригиналом. Всякое сильное изъявление живой внутренней правды рядом с собой воля к бездарности встречает двулико: внешне иронически и порой покровительственно-одобрительно, но изнутри ненавидяще и завист­нически. Внешняя «добрая» улыбка опережающего «знания» — «ну, брат, это ты много на себя берешь!» скрывает страстную и темную глубину беснования — «почему я не посмел, а он посмел?..». Нельзя позволять, чтобы у тебя рождались строки пушкинской силы, потому что «...это Пушкину под стать, но уж никак не тебе, сынок...», нельзя воплотиться в философию любимого мыслителя и «повторять за ним его мысли», потому что они уже не могут быть твоими, даже если все существо твое отзывается на них, сопереживает им. Изврати свою внутреннюю правду, если она, по «несчастью», схожа с чьей-то, уже прозвучавшей до тебя (речь ведь и может идти лишь о сходстве, потому что не бывает двух абсолютно одинаковых внутренних содержаний, как нет двух абсолютно одинаковых людей). Откажись от всего дорогого и ценного для твоей внутренней жизни, если оно при «сличении» выказало признаки сходства или (еще хуже!!!!), внутреннего родства с какой-то уже воплотившейся в мире до тебя внутренней правдой. Волю к бездарности не интересует увечие твоего внутреннего мира, изолгание твоего оригинального духов­ного содержания. Ее интересует лишь, чтобы ты не оказался случайно «похож» на Пушкина, потому что она (воля к бездарности) точно знает, что Пушкин уже был, и поэтому «так-как-он» больше быть не может. Не должно быть! Умри, вырвав сердце из груди, но воля к бездарности не поверит, что огонь, которым го­рит твое сердце, твой собственный, а не «краденый», если, исследовав его спектр, найдет в нем черты сходства со спектром другого огня. Воля к бездарности всегда отлично информирована, но она ничего не знает о тайне подлинного Знания ...о чуде узнавания, когда в духовных глубинах происходит встреча любви, — неважно, с философией ли или поэзией, — когда отворяются шлюзы души, когда под действием упавшего в душу слова пробуждается ее, души, внутренняя правда, спавшая ранее или не смевшая вы­глянуть на свет. Композитор, поэт или философ, который становится «моим композитором», «моим поэтом» и «моим философом», — это не тот ...не те, чьи мысли я буквально повторяю и чьи чувства я автоматически копирую, а те ...тот, который прочитал, произнес, пропел мне во внутренний мой слух образы, мысли и чувства, начертанные в моей собст­венной душе. Это и есть встреча любви в духовном мире, так и совершается «брачная тайна избрания» (Бердяев), так мыслитель становится любимым мыслителем, так поэт становится твоим (без кавычек твоим!!!) поэтом. И если такая встреча любви исторгает из глубин твоего существа волну собственного твоего творчества, то оно не есть «краденое», как то постановляет регистрационный стол воли к бездарности, ...оно не есть подражание или копирование. Оно есть новый рассвет, восход еще одного светила (малого или большого, — это не главное) на духовном небо­склоне мира. Восход ничего не копирует. Восход восходит, и не его вина, что он напоминает вчерашний. Солнце и Луна очень плохо отвечают требованиям «новизны текущего момента». Они вообще ничего не знают о течении моментов и о новизне. Они светят так, как могут.

* * *

Воля к бездарности — это гетевский Вагнер, вечный школяр, вечный скромник, вечное «о чем-то» — никогда не «что-то». Сколь бы много не изъявлял он пиетет Фаусту, внутренне он может лишь ненавидеть его, потому что Фауст смеет произно­сить вслух такое, о чем Вагнер и помыслить не смеет: «Я Фауст, и не меньше значу...».

Ненависть к Фаусту, пропитанная, как фитиль, маслом зависти, — вот вечная судьба рабов воли к бездарности, вот пламя, на котором поджариваются «вагнеры» всех времен, ненавидевшие Фаустов во все времена. Фаустовское самодовление всегда шокировало смущенную робость «вагнеров». Увы, жизнь всех времен (не знаю, в большей ли степени нашего, чем других? Наверно, все-таки в большей?!?) ...жизнь всех времен плодит преимущественно «вагнеров», а не Фаустов, и потому Фауст — всегда выскочка, всегда нарушитель спокойствия, оскорбитель учености, вызов «строгому вкусу» бездарных систематизаторов, толкователей, интерпретаторов, «знатоков». Накопление знаний в культурном человечестве играет помимо неоспоримой позитивной роли, увы, и неизбежную негативную роль. Воля к бездарности заменяет или надеется заменить усвое­нием чьих-то знаний, накопленных подлинным духовным опытом, чьей-то субъективной правды и смысла, свой собственный смысл и свою собственную внутреннюю правду, которые она бессильна добыть, ибо неспособна к оригинальному самораскры­тию, импотентна в духовном опыте. Но открыть для себя чей-то внутренний смысл можно лишь изнутри, лишь в глубине духовного опыта, лишь в усилии свободного самораскрытия. Это там, в духе, нет внеположностей, это там все близко и понятно, это там можно найти близкое и войти в него, породниться. Постичь духовно, то есть приобрести ЗНАНИЕ, можно только в собственном духовном пути, только в усилии своей собственной духовной свободы раскрытия.

Вакуум духовной статики, отсутствие творческого акта самораскрытия нельзя заполнить чьим-то добытым в духе смыслом, чьей-то духовной динамикой. Мягкая пища эрудиции пережевывается легче, чем твердый хлеб личного духовного опыта, но подлинно усваивается лишь свой трудный и твердый духовный хлеб. Нельзя отрицать ценность образованности, потому что такой нигилизм порождает хамство, а оно совершает тотальный погром культуры и всех духовных ценностей. Нельзя, однако, и не заметить, что дурно понятая образованность, образо­ванность как субституция личного духовного саморакрытия, — плодит духовную немощь. Надо уважать знания, но необходимо и различать знания и ЗНАНИЕ. Знания накапливаются озна­комлением с плодами чужого духовного опыта. ЗНАНИЕ же добывается только собственным опытом в духе, а он возможен лишь при условии веры личности в свою богосотворенность и неповторимую единичность, в свою абсолютную ценность, в свое право на внутреннюю правду и на ее творческое воплощение. Воля к бездарности отрицает это, не знает в себе ценности и права на воплощенную внутреннюю правду. Она и в других не допускает этого. Когда страстная, или возмущенная, или гимническая речь Фауста раздается в царстве воли к бездарности — будь то ака­демия, философское общество или просто круг «интеллигенции», — когда она врывается «в святилище, где сон и фимиам», оттуда раздается шипенье и шиканье вагнеров: «Зачем так громко, ...и к чему весь этот пафос, весь этот ненужный шум? Вы не открыли ничего нового, голубчик! О чем, собственно, распинаетесь?!» Но шумят и распинаются в «ненужном пафосе» только за правду. Только она, только ее озаряющее открытие делает оправданными и шум, и пафос, и самораспятие. Тот, кому хоть раз в жизни открылась сокровенная правда духа, кто переживал этот экстаз Богоединства, тот не задаст вагнеров­ских вопросов навстречу огненному слову Фауста.

О чем распинался и за что распят был Иисус? За свою в муках искушений добытую правду, за тяжкие свои сомнения в пустыне, когда сатана подступал к нему с невиданными, нечеловеческими соблазнами, за отвержение зла, за свет истины. Иисус был распят за истину. Все, кто распинались и были распяты ...все они распинались и были распяты за истину, за Христову правду. С точки зрения воли к бездарности они могли этого и не делать. Более того, оно даже не имели права избирать себе крестный путь за Христову правду, потому что это ж ведь не их правда, а Иисуса Христа!? Иисус же уже все сказал и уже был распят ...так зачем же опять...??? До такого обесчеловечивающего маразма доходит ...доводит воля к бездарности. Выветренность духовных глубин поражает слепотой души ее рабов, не дает им увидеть, что правда не бывает ...не может быть раз навсегда сказанной. Канонизированная правда превращается в охладелый и бездушный закон. Она должна добываться всякий раз сызнова, она способна выжить лишь как бесконечно актуальное, никогда не данное заранее, вечно открываемое в духовном пути, отстаиваемое в борьбе. Это экзистенциальная диалектика. Она непосильна для средств разума. Вера дана и в то же время она есть всегда усилие, свобода духа дана, но она осуществляется в напряжении духовных сил человеческих, правда дана, но может быть познана лишь как творческое открытие личности изнутри. Правда не есть номинум слов, она есть живое содержание, добываемое огненно, постигаемое всяким духом, всякой личностью заново. Правда — это то, что всегда ново. Она так же вечно нова, как неувядаемо нова и хула на нее. Сколько бы ни внедряли в тебя учением и воспитанием разумную, уже удостоверенную опытом правду, для тебя лично она станет правдой лишь тогда, когда ты духовно добудешь и духовно переживешь ее сам. Правда раскрывается изнутри личности, как выросший в ней цветок экзистенциального опыта. Она достигается борением, упражнением духовной свободы, само­отданием до конца и если надо — до крика, до сражения. Но на крик и сражение, на непримиримость способен Фауст, который именно творит свою внутреннюю правду. Всегда впервые, всегда заново. Лишь мощное способно на усилие, лишь твердое способно на сопротивление. Мощь и твердость — признаки сущности, признаки «чего-то», а не «о чем-то». Лишь воля к гениальности способна на духовный путь самораскрытия, на творчество и сопротивление косной тяжести безликой материи мира сего. В этом сопротивлении и творчестве играют отсветы божественного Света, играют духовные силы божественного Тво­рения, которое предвечно есть восстающее из небытия духоздание ...вечно весенняя правда Творца. Служение Творцу, духовное самораскрытие по Господнему велению, — вот аура воли к гениальности, хранящая и питающая творческую личность. Воля к бездарности задыхается в ауре неверия, она не может раскрыть в себе никакой внутренней правды, потому что не верит в существование этой правды, этой уникальности внутреннего содержания. Не верит в себя и не допускает веры в себя ни для кого из живущих рядом. Это не случайно, что воля к бездарности вечно ищет важного и значительного за морями, в других землях и эпохах. Аура безверия, окутывающая ее, так ядовита, что отравляет не только внутреннее суждение воли к бездарности о самой себе, но и всю видимую ей окружающую жизнь. Эта жизнь и люди, населяющие ее, представляются воле к бездарности такими же скучными, ничтожными и незначащими, как и она сама. Ей не по силам допустить, что рядом может возрастать нечто значительное, духовно важное, или (упаси боже!), великое. Нет, великое — это где-то, это ко­гда-то было или могло быть, великое известно, оно не может пройти незамеченным. Воистину, «восхитительна» вера воли к бездарности в то, что ничто великое не может пройти незамеченным и что все успешное в миру есть великое. Эта трепетная «любовь» и «доверие» к успеху, эта готовность лгать своему чувству, отрицать собственную интуицию под «убеждающим» давлением авторитета популярности, сама способность принять внешнее в качестве авторитета — вот это и есть воля к бездарности «par excellence»!!!!! Всегда чье-нибудь, никогда не свое, всегда количественно, никогда не качественно убеждающее, всегда «проверенное» внешнее, никогда не «сомнительное» внутреннее ...никогда не творчество и изречение своей правды, всегда усвоение и отражение чужой.

Воля к бездарности идет путями общего. Ей слишком опасны взлеты и падения, ожидающие на путях самораскрытия личности, на путях духовной сосредоточенности, уединения, а зачастую и одиночества. Воля к бездарности уважает уважаемое и признает признанное, но никогда и ничего не любит. Она не имеет потенции любви, не располагает в самом существе своем той страстной стихией, из которой генерируется любовь, не имеет воли к избранию, через которое любовь узнает себя как любовь и утверждается. Воля к бездарности — женского рода. Она расслабляет внутренний мир в женственном безразличии к духовной форме, которую всегда ищет обрести в себе и придать миру творческое мужское начало. Воля к бездарности всегда склонна принять навязываемую ей форму, отдаться давящей власти более тяжкого, и этим, более тяжк