|
||
|
|
|
|
|
|||
Смешное, трагическое, комическое, серьезное Этюд о духовной иерархии состояний
И пустословие и смехотворство не приличны вам...
1. Платон усматривал сущность комического в безобразном.
2. Аристотель определял смешное как ошибку и безобразие, никому не причиняющие страдания и ни для кого не пагубные.
3. Карл Розенкранц считал, что комическое есть неизбежный акт саморазрушения безобразного.
4. Жан-Поль Рихтер полагал, что комическое есть фантазирование рассудка, которому предоставлена полная свобода.
5. Кант говорил, что комическое — это разрешение чего-то важного в «ничто».
* * *
Образ складывается и проступает в трагическом. Комическое безобразит, разрушает. И смех, и слезы искажают лицо человеческое, но смешное духовно обезображивает, а трагическое духовно образует. Поэтому греки только трагедию называли высокой. В своем дохристовом детстве они уже чувствовали, в чем высота, в чем важность человеческая. В смехе и комизме человек забывает важное, упускает и теряет свое богочеловеческое «что», разрешается и разрушается в бессущностном «ничто». Смешное как настаивание, как сознательный способ есть фантазирование безбожного рассудка, холодное злоупотребление греховной немощью падшего мира, игра постыдными нелепостями жизни, которые любит дьявол и от которых страдает Бог. Это свобода богозабвения и самозабвения, то есть именно рассудочная, бессердечная свобода. Высмеивание и комизирование дальнего не оставляет глубокого следа в душе, чаще всего не оставляет никакого следа, ибо обезображивает чужое ...чуждое. Высмеивание и комизирование ближнего ранит душу, оставляет в ней пустоту и тоску, ибо обезображивает родное и, обезображивая, неизбежно разрушает, ущербляет то, что есть часть нашей душевной сокровенности.
* * *
В смешном есть иллюзия забвения серьезного, в комизме есть бегство от трагического, освобождение от непосильности усилий, нисхождение в низину беспроблемности от крутизны путей восхождения, от трудности человеческих проблем. Люди страстно тяготеют к низине смеха, желают непременно остаться внизу, забыть себя и звание свое в уюте смешного, в допустимостях комического, в «счастливой свободе» несерьезности. Они бесконечно эксплуатируют эту маленькую и куцую рассудочную свободу, чтобы набросить на трагедию жизни покрывало смешного, чтобы успокоить себя примирительным: «Не так всё страшно ...не так всё серьезно!» Но всё страшно! Всё серьезно! Замысел Божий не есть комедия, и не смешно грандиозное здание Творения! История человечества со всеми ее катастрофами, со взлетами и срывами, с грехопадением и искупительным страданием, с великой распрей Творца и твари, с Распятием Мессии, которого не узнал избранный народ в смиренном праведнике, — невозможно верить в то, что все это лишь акты комедии. Название «Божественная комедия» умаляет великое творение Данте Алигьери, позорит его высокое звучание нотой человеческой слабости, оскорбляет душу возмутительным занижением жанра. Божественное не может быть комедией, Божественное есть Мистерия. Не может быть комедией и богочеловеческое, то есть подлинно человеческое. Оно есть трагедия, ибо за ним кровь, страдание и подвиг, непреклонное воинство духа против тирании тленной материи мира. И это серьезно. И это не смешно. Но серьезность можно хранить до тех пор, пока веришь в Бога и свое божественное происхождение. Лишь в Свете Божьем можно смешное увидеть как безобразящее, комическое — как оскорбляющее. Лишь Образ и Подобие Божье в человеке могут быть ранены, принижены, искажены комическим. Жизнь, забывшая Бога, и человек, переставший сознавать себя Образом и Подобием Божьим, утрачивают горизонты серьезности, начинают испытывать непреодолимое притяжение смешного. Высота трагического становится и бессмысленной, и непосильной. Уютным | |||