Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Внимание, сноски не интерактивны. Искать вертикальным скроллом в конце страницы.

«объективным», «сверх­персональным». Без-личная наука и без-личная техника все­гда развивались под знаменем человека и помощи человеку, но сего­дня уже невозможно не видеть, что и та и другая сделались больше опасностью для человека, чем помощью ему, больше поработили, чем освободили. Объективная философия создала множество громоздких и вполне «законченных» систем, на разные лады доказала, что «всё действительное разумно, а всё разумное действительно» (Гегель), но так и не смогла дать ответ на жгучие человеческие вопросы.

Универсальный порок всех «сверхперсональных» начи­наний, будь то философская рефлексия ради истины, научно-технический прогресс ради помощи или социальный реформизм ради светлого будущего, именно в том и заключается, что они заняты «универсалиями», а жизнь состоит из конкретных людей и конкретных экзистенци­альных си­туаций. Жизнь человеческая совершается и переживается всегда конкретно, персонально. Объективность банальна. Жизнь всегда субъ­ектна и субъективна, в субъектно­м живёт дух эротический, субъективность есть человечность. Субъективность это то, что имеет челове­че­ское Лицо. По счёту Божию и человеческому нет отвлечённых людей, нет абс­т­рактных «других», есть «я» и есть «ты», который для меня свой другой, мой другой — ближний, в котором я имею субъективное участие.

Личный взгляд, персональное отношение и нетривиальное ре­шение — всё это атрибуты личности, а личность есть живая — пусть и повреждённая грехопадением (все мы повреждены!), — но активная сущность человека, эротически доминирующая над танатическими процессами ничтоженья (обезличенья, банализации), способная соподчинять духу низшие типы тварности. Только доминанта Эроса, только преобладание духа Любви и держит человека в Образе и Подобии Божием, не давая ему опускаться до звериной несмысленности, не попуская рассыпаться прахом земным.

Личность, персона, есть процесс раскрытия и становления живой тварной сущности, восуществление. Она отвергает всё безличное, сверхперсональное, она не способна не только осуще­ствлять, но даже и ставить себе цели, реализация которых предполагала бы неличностное, нечеловеческое от­ношение к окружа­ющему миру, ибо пережи­вает его до конца лично и неустранимо видит в нём то же самое личностное начало, которое ощущает в себе. Живое сущностное начало личности разрывает даже кошмар тотального без-личия войны. Личность способна разглядеть человеческое Лицо и во враге, признать за ним священство персоны, в отношении которой далеко не всё допустимо, даже если это противник.

«Личность» ничтоженная есть мёртвая сущность, отлетевший дух, утраченный Эрос. Она не имеет Лица и не способна разглядеть Лицо в ближнем, она не знает священства персоны, легко допускает нечеловеческое отношение к человеку, легко подпадает под «обаяние» сверхперсональных идей; её не потрясают и не останавливают ни глумление, ни оговор, ни насилие, ни убийство, ибо бессущностное безэротично, безлюбовно, а то, что безлюбовно, то глухо и слепо ко всему сущно­стному. Безлюбовное не может даже ставить вопрос о сущности, ибо вопрос о сущности — это вопрос о Любви. Только Любовь творит сущность. Ничтоженная «личность» не есть уже личность и не есть сущность. Это бессущностность, заступившая место сущности, Танатос, окончательно изгнавший Эроса, и потому такая «личность» сеет вокруг себя гибель, ничтожит.

В первой половине ХХ века Бердяев писал: «Мы вступаем в бес­человечное царство, царство бесчеловечности, бесчеловеч­ности не фактической только, которая всегда была велика, а принципиальной. Бесчеловечность стала представляться возвышенной, окружённой ореолом героизма. Против человека стоит класс или раса, обоготворённый коллектив или государство»^[1]. Он был прав. Каковы бы ни были причины, вследствие которых перед взором человека стоит не личность, не конкретный человек, а безличные, абстрактные «другие», каковы бы ни были мотивы, руководствуясь которыми «я» способно в упор не видеть перед собой живое конкретное «ты», — если это так, то это и есть «царство принципиальной бесчеловечности».

ТВОРЧЕСТВО КАК ЖИЗНЬ

ОРИГИНАЛЬНАЯ СОВЕСТЬ

Для человека творчество есть Жизнь. Через творчество жизнь восстанавливает и раскрывает изнутри себя духовность, реализуется как бытие в конкретике духовно-эро­тических смыслов и тем определяет себя как жизнь-к-вечности. И как жизнь-к-вечности творчество есть высшее благо в пределах падшего мира, ибо зло этого мира, зло ещё худшее, чем сама смерть, есть время-к-смерти — безжизние — угасание духа, материализация, оплотнение в грубой вещественности, торжество природы не-бытия, то есть худший род смерти — смерть духовная, не просто предвещающая возвращение во прах, но уже при жизни распыляющая человека прахом.

Иисус Христос умер во плоти, но воскрес в Духе. Чтобы не потерять надежду воскреснуть в Духе, которую дал нам Спаситель, мы должны целостно ориентировать нашу земную жизнь на дух и духовное, избрать пути одухотворения и отвергнуть пути материализации. Мы должны упражнять в себе духовную свободу и творческую силу, прояснять и хранить во вдохновенных процессах нашу богосотворённую первосущность, Божественное «дыхание жизни».

Человек должен лелеять в себе духновение Божие. Он обязан трансцендировать, творить. Творить — вовсе не непременно означает творить ценности красоты или познания в устоявшихся исторических формах культуры. Необходимо творить саму жизнь. Не просто рождать её, а именно творить. Рождать можно и сугубой плотью, творит же только дух эротический, ибо только Эрос имеет творящую силу. Рождение — мы уже говорили об этом в самом начале — возможно и без Эроса. Сексуальность не требует напряжений ду­ховно-эротической воли. То, что люди условно обобщают под эротикой, эротическим ­влечением, эротическими эмоциями, в действительности может быть влечением сексуальным и эмоциями сексуальными (даже не целостно половыми, а ущербно сексуальными. о разнице между половым и сексуальным подробно ниже), начисто лишёнными духа Эроса. Эго «пода­рило» человеку лёгкую и оттого ещё более жуткую способность чувствовать себя животным, мыслить о себе как о животном, на­конец, становиться животным. Всё, что способствует рождению только во плоти, есть переживание и изживание человеком своей животности, своего падения, соступания на низшие ступени тварности. Акт, зачинающий плоть и рождающий плоть, в падшем мире оказался возможен для человека как акт безэро­тический, бездуховный, абсолютно нетворческий, акт этот оказался животным, он не определяется как акт человеческий. Переживания и изживания сугубой плоти — не только сексуальные, но и любые другие сугубо плотские эмоции, — развосуществляют, расчеловечивают человека.

Припомнив и суммировав свою житейскую практику, человек должен либо ужаснуться, острейшим образом пережив, что живёт жизнью нечеловеческой, либо успокоиться, тупо констатировав себя животным. Этим вторым способом и поступает большинство, а современная наука делает всё, что в её «силах», чтобы укоренить в человеке это убеждение. Но мы говорим о человеке как об Образе и Подобии Божием, поэтому способ самоконстатации в качестве животного для нас неприемлем. Мы веруем, что жизнь человека должна быть вос­хож­де­нием, а не нисхождением, восуществлением, а не развосуществлением, вочеловеченьем в Образ и Подобие Божие, а не расчеловечиванием в образ звериный. Образу звериному, звери­ной несмысленной душе, дано своё место в Творении, и это место не человеческое. Человеку же, для того чтобы занять и хранить подобающее ему место в иерархии тварности, необходимо всякое движение, всякое своё человеческое проявление (под человеческим мы понимаем проявление духовное, свободно-волевое, в противоположность проявлениям биологическим, инстинктивным, принудительно-детерминированным) делать творчески-одухотворяющим, то есть не только не сугубо плотским (животным), но и неформальным, нериторическим — сущностным, а не знаковым. Нет риторики человечности, есть только человечность. Риторика человечности есть лишь грубо намалёванная маска, напяленная на образ звериный, который всё равно не скрыть. Противо­положность ей — эротика. Движениями сущностными, нериторическими, могут быть лишь движения эротические, движения Любви, потому что только движение эротическое всегда сущностно и твор­че­ски направлено на сущность, только оно никогда не бывает пустой фор­мой, риторикой, условным знаком. Мы вновь возвращаемся к мысли Бердяева — зло может быть преодолено лишь положительной творческой силой. Только творчество направлено не на подав­ле­ние зла материальной силой, а на духовное отторжение зла через утверж­дение иной нематериальной ценности. Единственная и уни­версальная положительная сила, способная преодолеть зло, есть творящая сила Любви.

Бердяев писал, что человеческая жизнь должна совершаться как цепь «творческих актов оригинальной совести». Трудно что-либо добавить к этой краткой и исчерпывающей формуле. Действительно, жизнь подлинно человеческая может состояться лишь в творческих актах оригинальной совести, то есть в своеобразии духовно-творческих движений, вызванных к жизни той самой тварной первосущностью, которая дана человеку в Образе и Подобии Божием как его общече­овеческая оригинальность, как уподобленность всех людей абсолютному Оригиналу, Богу. Бог же есть Любовь.

Образ и Подобие Божие и есть оригинальная совесть че­ловека. Здесь не может подразумеваться никакое про­извольное оригиналь­ничанье, установление особых (своеобразных!) нравственных критериев только для себя. В духовном спектре совести нет и не может быть никакого своеоб­разия. Совесть есть единая, общечеловеческая цен­ностная основа. Совесть — это то, к чему равно призывает Бог всех ­человеков. В конечном счёте совесть всех людей есть единый во­прос, обращённый к каждому изнутри его тварной сущности: «То, что ты делаешь, делаешь ли по Любви?» Поэтому всякое действие, всякое движение не по Любви сопровождается — в зависимости от степени сформированно­сти личности — либо неосознанными уколами, либо осознанными укорами совести.

Бог ведает, в чём благо для человека, а человек со-ведает это. Господь внедряет в человека Свою Волю, Свою идею о человечности как интуитивное вeдение, как превышающее Знание, как внутреннюю весть. Совесть есть богоданная весть о Любви. Бердяев потому и назвал совесть оригинальной, что она никогда не своеобразна, не плюралистична. Совесть есть со-весть, весть со-вместная, общая всем. ­Совесть не кладёт различий между человеками, а, напротив, конституирует колоссальную базовую духовную общность всех без исклю­чения людей, уподобляет тварь Творцу по духу Любви. Совестью люди едины, как проницающей и соединяющей всех золотой нитью: «Захар Павлович задумался и хотел уйти в босяки, но остался на месте. Его сильно тронуло горе и сиротство — от какой-то неизвестной совести, открывшейся в груди, он хотел бы без отдыха идти по земле, встречать горе во всех сёлах и плакать над чужими гробами» (Платонов А. Чевенгур). В Любви совесть открывается человеку как со-весть. Жгучая мука сострадания — одна из предельных форм переживания Любви человека к человеку. Бердяев писал, что сострадание есть абсолютная заповедь, и это воистину так, ибо сострадание, которое в действительности есть род эротического вдохновения, могучий выброс духовно-эротического протеста против поругания сущности — это голос общей спосланной всем людям духовной вести... со-вести о страдании и Любви. Именно этой со-вестью люди опознают друг друга. «Совесть своеобразная»... «совесть по-своему» — невозможна, это уже гордыня, извращение оригинальной совести, её отрыв от абсолютного Оригинала, Бога, Который и даёт общечеловеческие ценности.

Оригинальная совесть обращается к каждому и ко всем, обращается не приказом, не угрозой, а голосом Любви. Вот почему столь широко распространённое неверие в Любовь есть, в сущности, выражение тупой глухоты человека к совести. Совесть настойчиво требует ду­ховного свершения, напоминает каждому, что он ответственен перед Богом самим своим Образом и Подобием, напоминает о спосланных дарах Благодати, ожидающих творческого восуществления и преум­но­жения. Действия человека в жизни — будь то любой из видов культурного или социального творчества, будь то интимные отно­шения, будь то милосердие или святое служение — должны быть сущно­ст­­ными эротическими движениями его собственной, раскрытой и познанной духовной глубины, его духовной воли. Только тогда это будут акты оригинальной совести, тогда им гарантирована непреходящая богочеловеческая ценность и жизнетворящая сила.

«СПРАВЕДЛИВОЕ» ЗЛО

Зло вошло в мир от первого сатанинского обмана, и оно всегда обманывает человека прельщениями ложных ценностей. Зло заполняет призраками и фантазмами зияющие пустоты человечности, ничтожит подлинно ценное дурной бесконечностью фикций. Однако ничто­жащая работа зла возможна лишь до тех пор, пока в человеке не пробуждена оригинальная совесть, пока не раскрыто и не познано им его истинное тварное что, пока в нём бессилен дух Эроса. Танатос насаждает бессущностное лишь там, где нет сопротивления эротической воли к сущности.

Ориентация на уничтожение зла силой безэротична и потому есть зло. Такая ориентация ничтожит человечность, если превращается в целожизненную задачу. Ничтоженье всегда провоцирует новое ничтоженье. Ведь силовая борьба со злом по необходимости ведётся средствами всё того же зла. Насилие преступления пресекается насилием обуздания, но не искореняет насилия, а продолжает его, делает его организованным. Из этого вовсе не следует, что не нужно пресекать зло обузданием, что не нужно в крайнем случае даже насилием обуздать насилие большее. Но надо отдавать себе отчёт в том, что силовая борьба со злом не искореняет его, а, наоборот, порождает новое (т. наз. необходимое) зло, замыкая порочный круг падшести. На этом пути не пресекается ничтоженье тварной сущности человека. Надо до конца понять, что преодоление зла возможно лишь в ином ракурсе экзис­тенции, что к Спасению ве­дут иные пути.

В замкнутом круге борьбы со злом средствами зла всё есть необходимость, ни-что не есть свобода, всё есть формализм и риторика, знак, а не сущность. Государство есть неизбежное насилие, риторика закона, и потому — зло; суд и осуждение человека человеком есть риторика справедливости и потому — зло; институты правоохранения и преследования правонарушений есть институты знаковые, а не сущностные, и потому — зло. На правосознании, выражающем себя формулой «разрешено всё, что не запрещено», лежит печать зла, вынуждаю­щего общество обозначать границы дозволенного красными флажками параграфов законодательства. За всем этим стоит необходимость пресечь зло спонтанное, лавинообразное, злом контролируемым и организованным, введённым в границы, так сказать, «договорным». Но «благие» условности «договорного зла» есть лишь новые серединные формы всё того же зла, продолжающего и в законе ничтожить человечность.

Люди, связывающие свою жизнь с преследующими и карательными структурами государственных машин, есть люди очень несчастные, нередко душевнобольные, ибо необходимость по роду службы постоянно иметь дело со злом спонтанным и пресе­кать его злом «договорным» подрывает в них доверие к человеку, иссушает в них Эрос, затрудняет им саму возможность видеть и уважать в человеке личность, Лицо, даже убивает в них веру в человека, как богосотворённую и священную сущность. И зло спонтанное, против которого они борются всеми своими силами, и зло «договорное», средства которого они ис­пользуют в этой борьбе, отравляет и в конце концов ничтожит их самих. Такие люди нуждаются в религиозном влиянии и духовной поддержке не меньше, чем сами правонарушители, ибо легко и незаметно преступается грань между необходимой борьбой против насилия и преступления и неосознанным удовольствием и потребностью творить насилие, которое санкционирует закон.

Громадная сфера серединного, так сказать, неизбежного, умеренного зла, разработанная человеком в борьбе против зла крайне­го, не выводит из порочного круга зла, а лишь множит его прикро­­венные формы. И самым страшным из ничтожащих действий этого прикровенного зла оказывается демоническая очарованность человека силовой борьбой против зла, упоение мощью государственной машины, героизация в себе человека-волка, волка ручного, волка в законе, борющегося против диких волков волчьими же клыками, живущего ­среди людей, как среди волков, и всегда подозревающего в человеке волка. Здесь как нигде бессущностное попирает сущность, как нигде ничто­жится тварное что человека, ибо своим тварным что человек принципиально отличен от зверя, а борясь против зла силою, он уподобляется зверю.

Для человечества, до сих пор продолжающего жить древним инстинктом мести, скрыта за семью печатями простая истина о том, что зло есть то, что из тебя исходит, а не то, что в тебя входит. Иисус Христос говорит об этом так: «...входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека... Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство. Всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека» /Мк. 7, 15, 21–23/. Трудное, почти непосильное для падшего человека дело — «подставить другую щеку», вспомнить что «блаженны миротворцы», исполнить евангельскую заповедь невоздаяния злом за зло, и мы понимаем, что не в праве требовать этого всегда и от всех, хотя можем и должны надеяться на это всякий раз и в каждом, прежде всего в себе.

Часто в человеке кипит оскорблённое мирское достоинство, оно готово извергнуться ответной пощёчиной, бранным словом, встречным насилием. А Танатос только и ожидает этого, ибо он празднует свой тёмный праздник ничтоженья не только всякий раз, как вершится зло, но и всякий раз, как в ответ на зло вершится возмездие. Возмездие как ответ злом вторичным, «справедливым», на зло первичное, «несправедливое», так же бессущностно, как и первичное зло, ибо не восстанавли­вает ущерба, нанесённого человеческой сущности — сущности духовно-эротической, свободной и творческой, — а, наоборот, детерминирует человека страстной танатической зависимостью от причинённо­го ему зла, искушает его и ввергает во зло ответное. Зло всегда ничтожит и всегда провоцирует на дальнейшее ничтоженье воз­мездием. Месть, порождающая фантазм «справедливого зла», есть одно из выражений адской ориентации мира. Возмездие никогда не может быть справедливостью, хотя в краткий момент своего торжества может давать извращённое утоление страстной стихии человека, несмысленной звери­ной самости, вырвавшейся из иерархической соподчинённости духу. Возмездие не есть справедливость, ибо по справедливости, по праведности богочеловеческой, человеку должно исходить из зла, а не изрыгать зло из себя, отстраняться от него и отстранять его от себя, а не продолжать путь во зле, даже если оно пленяет беснующееся эго призрачной и краткомгновенной сладо­стью восстановленной «справедливости». Справедливо человеку утверж­дать в себе сущность, а не ничтожить себя бессущностным. Воз­мездие за зло так же бессущностно, как и само зло. Мы знаем по собственному опыту, как трудно принять всё вышесказанное, когда ты чувствуешь себя безвинно обиженным, незаслуженно оскорблённым. Тем не менее мы говорим это с уверенностью, ибо несём в душе тяжкий опыт зла возмездного... того самого зла, которое люди чаще всего именуют «восстановленной справед­ливо­стью». Есть у Бердяева такая мысль: «Не только злоба против добра, но и злоба против зла разрушает духовный мир человека». «Справедливое зло» часто оказывается неизбежным в падшем мире. Отрицать это — значило бы закрывать глаза на падшесть ми­ра, на бушующую в нём дикость, на повсеместное разнуздание в людях образа звериного. Но важно понимать, что в самой установке на «справедливое зло» не достигается справедливость. В «справедливом зле» нет панацеи от зла, есть только зло, даже если оно, повторяем, сдерживает зло ещё большее. Руководствуясь собственным душевным опытом, мы берёмся утверждать, что любое зло, в том числе и «справедли­вое», отравляет человека, мучает его, сеет в душе опустошение и тьму. Лишь отстраняя зло творчеством, преодолевая его навязчи­­­вые призраки целоличностным утверждением подлинных цен­­ностей, человеку удаётся если и не победить зло окон­чательно, то по крайней мере разорвать его порочный круг, освободиться от его клейких щупалец, обрести сущностную жизнь.

ПАРАДОКС ПРЕДЕЛЬНОГО ЗЛА
(мэоническое сомнение)

Смерть — предельное зло падшего мира. Что было предсказано человеку в Божием предупреждении не вкушать плодов от древа познания, то и сбылось. Человек «умер смертью», то есть не только сделался смертным, но, что ещё страшнее, заболел неиз­лечимым страхом смерти, стал её пожизненным пленником. Под знаком смерти проходит вся жизнь человека. Печать смерти лежит на всём мировом, она мучительно различима в каждой весне мира, она кричит бесполезным протестом в расцвете лета и стенает в золоте осени. «Представьте себе толпу людей в цепях, приготовленных к смерти; каждый день некоторые из них умерщвляются на виду у остальных; остающиеся видят своё собственное положение в положении им подобных и, смотря друг на друга с чувством скорби и безнадежности, ожидают своей очереди. Вот картина положения человечества»^[2]. В падшем мире всякий человек есть смертник в ожидании казни.

Но, оставаясь предельным злом, смерть парадоксально оборачивается и благом для падшего Творения. Парадокс смерти за­ключается в том, что мир, отпавший от Бога, переставший быть в полном смысле слова Божиим миром, имеет в смерти и предель­ное зло и одновременно единственное избавление... единственную надежду, ибо надежда падшего Творения — на Преображение, а падшего человека — на Воскресение. Но Преображение мира возможно не раньше, чем настанет его конец, а Воскресение человека возможно только по смерти. Не приди смерть в падший мир, он обречён был бы на безвыходность из дурной бесконечности времени. Это и был бы безысходный ад, обитель нескончаемой муки для всех и вся — бесконечный пот и бес­конечная кровь в неостановимой борьбе каждого с каждым и всех — с «прoклятой землей», то есть с враждебным твари мирозданием.

Смерть каждого индивидуального человека есть в миниа­тюре смерть мира. Сама конечность падшей твари означает, что неизбежен и конец падшего мира. Сколь ни велико добро заботы, сострадания, врачевания, но не оно, а только смерть действительно избавляет чело­века от страданий. Всё в падшем мире, что стремится временно от­воевать человеческую жизнь у смерти, возвращает человека к малым радостям и великим страданиям. Смерть одна разрешает его от плена падшести. Это не значит, что не надо помогать человеку, что не надо облегчать его страдания, врачевать его раны. Это лишь гово­рит о тяжкой болезни Творения и о парадоксальности предельного мирового зла.

Смерть даёт духовное напряжение вольному пушкинскому пере­воду ХХХ оды Горация:

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья убежит...

Здесь брезжит вера в вечную жизнь. Именно неотвратимость смерти, проницающая не одно лишь сознание, а всё существо человеческое, именно ощущение этого абсолютного барьера между тем, что есть (хайдеггеровское Dasein), и тем, на что мы уповаем, делает человека не просто живущим, но верующим... верующим в то, что можно перешагнуть бездну смерти, не канув безвозвратно, что можно восстать из праха.

Страшный лик смерти, тяготеющий над миром и человеком, есть благо ещё и в том смысле, что перед этим ликом бледнеют и пятятся все псевдоценности жизни, вся нищета алканий и амбиций обыден­ности. Смерть оказывается единственной абсолютной мерой подлинной ценности жизни. Человек мечется и борется, урывает, подличает и ловчит, но стoит только лику смерти проступить сквозь угар повсе­дневности, как он останавливается и приходит в себя, вспоминает и переживает с необычайной остротой, какую может дать только близость смерти, всю бессмыслицу мирских сует, всю тщету напрасно растраченных сил, всё ничтожество временных «дел» и «достижений» на время, ибо время это есть время-к-смерти.

В сгущающейся смертной мгле меркнет всё, что временно, всё, что от времени и на время. Внутренний взор человека на­чинает различать ценности подлинно значимые, непреходящие. Перед лицом смерти становится ясно, что обыденность более смертельна для человека, чем сама смерть, ибо в обыденности он уже успел почти умереть духовно, почти истлеть душевно, почти окаменеть сердечно. Обыденный человек незаметно для себя впадает в тихий делириум безжизния, и делириум этот рассеивается только перед лицом смерти. В обыденности человек безнадежно взрослеет и черствеет, но перед лицом смерти вновь делается свеж и восприимчив, как ребёнок, впечатлителен и впечатляем истинно важным, чувствителен к богочеловеческому. Перед лицом смерти у человека остаётся один друг и один защитник — Господь Бог. Человек начинает понимать, что важное, сущностное, не вмещается в этот мир, уходит и уводит за его пределы, не покрывается миром времени-к-смерти, более того, что сущности вообще не имеют отношения к времени, но причастны вечности, что они лишь узурпиро­ваны временем, унижены им, загнаны на самый край поля духов­ного зрения. Перед лицом смерти чело­веку становится ясен сатани­ческий обман прельщений, постыдность кумиропочитания, иллю­зорность соблазнов, ничтожество эго. Даже гордыня — это предельное состояние ничтоженья — порой отступает... отпускает человека перед лицом смер­ти, усту­пает место смирению, раскаянию и духовному просветлению.

Величайшее человеческое мужество связано с преодолением страха смерти, а этот тотальный страх побеждается только верой. Парадоксальным образом именно смерть, предельное и предельно необоримое мировое зло, диктует нам веру в Бога. Преодоление страха смерти есть, в сущности, победа над страхом времени, до-верие вечности, которой мы не знаем, хотя и способны испытывать на себе её дыхание, улавливать её свет в кайросах, на пике творческих экстазов. Вступить в духовную борьбу со страхом смерти — значит поверить, что кайросы, молниеносные вспышки вечности, озаряющие нас во вдохновениях Любви и творчества, не иллюзии сознания, не обманы чувственности, но лучики запредельного Света, Света Божия, который и есть вечность, который никогда и не гас, из которого лишь мы выпали во тьму времени. А победить страх смерти — значит поверить, что кайрос может стать целостным бытием, что мы вернёмся в Свет вечности, переживём собственный прах, бежим тления. Кенозис Бога во Иисусе Христе нам дан как великое и последнее уверение, что нас ожидает вечный Свет, что Воскресение возможно.

Высшая человеческая мудрость есть мудрость веры, которая одна освобождает нас от страха смерти. Потрясённость смертью и целосущностное пере­живание этой потрясённости — как ни парадоксально — играет главную роль в обретении и сохранении веры. Слова пророка Ездры: «и говорили в сердце своем: “нет Бога”, хотя и знали, что они смертны» /3 Ездр. 8, 58/ — имеют великий смысл. Сколько бы ни бряцал атеизм иронией и трезво­стью, сколько бы ни потрясала наука ­перед затравленным взором человека «неоспоримыми самоочевид­ностями наявного бытия», сказать в глубине души своей «нет Бога», сказать это, зная, что ты смертен, не просто трудно... невозможно, ибо это равносильно констатации, что тебя, который уже есть со всем твоим миром — чувствами, мыслями и избраниями, — что тебя по смерти твоей больше не будет. Не будет никак. Не будет нигде. Не будет никогда. Тысячу раз допустимая в рассудочном порядке обыденности, то есть в без­ответственной повседневной болтовне (на которой, как справедливо заметил Хайдеггер, и держится обыденность), эта конста­та­ция совершенно невозможна в экзистенциальной глубине личности, глубине, которая часто открывается — увы! — только перед лицом смерти. Нет такой силы, которая бы заставила душу человеческую, сердце человеческое произнести слова: «Бога нет» перед гробом любимого, даже если губы его и произносят в порыве богоборчества эти безум­ные, безутешные слова. Нет такой силы, которая принудила бы человека в свой смертный час подумать, что Спасения не будет. Смерть стоит недрёманным стражем у врат души человеческой и не впускает туда без­божие, хотя большинство людей до самого послед­него своего часа не слышат, не знают собственной души. Но, наступая на человека, заглушая, а потом и вовсе выключая шумы мира, смерть даёт каждому возможность расслышать и узнать этот голос. Самое противобожеское, что есть в Творении, — смерть — так служит Богу. И не потому, что Бог попустительствует злу, не потому, что Он взял смерть себе в прислужницы, не потому, что хоть сколько-нибудь желает смерти для твари Своей. Всемогущая Воля Бога даровать жизнь вечную даже в падшей твари подаёт голос против смерти, ибо: «Бог создал человека для не­тления и соделал его образом вечного бытия Своего» /Прем. 2, 23/. Прав Ма­цейна: «Экзистенция непредотвратимо держится в трансценденции, поэтому стать безбожной в своих глубинах не может». Не может именно потому, что не в силах удержаться в сюстороннем, потому что имеет абсолютную, самой смертью продиктованную потребность найти себя в потустороннем, в трансценденции, в мире ином.

Даже те люди, которые в Бога не верят и урывают всё, что можно, от краткого «здесь» и «сейчас», — даже они так страстно любят жизнь вовсе не потому, что она временна и коротка, а потому что и они не верят, не могут до конца верить, что жизнь пресечётся окончательно... совсем... навсегда. Неверие в вечность есть тяжко укоренённое и всячески разжигаемое сатаной  н е д о в е р и е, мэоническое сомнение, яд которого бродит в падшем человеке. Мэоническое сомнение — это всё та же неспособность решить в себе мучительный эро-танатический конфликт. Решение этого основного экзистенциального конфликта трудно для всякого человека. Но менее всего способен решить в себе эро-танатический конфликт человек обыденный, нетворческий. Его бессилие перед мэоническим сомнением особенно тяжко, почти непре­одолимо. Он обречён на безысходное смятение под страхом смерти. Поэтому люди обыденности так не любят задумываться и тем более говорить о смерти, зато всячески озабочены здоровьем и не устают говорить о нём. Мэоническое сомнение в них тяжко преобладает, не может перейти ни в веру в Бога, ни в окончательную — до самых глубин — веру в смерть. Страх смерти в таких людях особенно напряжён, и они всячески топят себя в прокисшем борще повседневности, всеми способами ищут забыться, закрыть себя в Dasein. «В них есть тайный инстинкт, заставляющий их искать развлечения и внешних занятий и вызываемый постоянным ощущением своего бедственного поло­же­ния»^[3]. Излюбленная поговорка таких людей: «Главное — здоровье!», хотя никакое, даже самое богатырское здоровье не устоит перед време­нем и не победит смерть. «В здоровом теле здоровый дух» — без устали повторяют они, хотя в здоровых телах часто не отыскать даже слабого намёка на дух и духовную жизнь. Смерть, беспощадно раз­ру­ша­ющая бренное человеческое тело, ука­зы­вает этим, что плоть падше­го мира никогда не победит её. «Ищите в духе!» — говорит она, но чтобы расслышать это, надо мужественно вслушаться в её пугающую немоту.

Творчество и Любовь, а точнее говоря, творчество как Любовь, потому и есть высшее человеческое дерзновение к Богу, что оно от духа. Творчество, которое есть Любовь, это великое подспорье, великий духовный резерв человека в борьбе с мэоническим сомнением. Творчество рассеивает тьму, даёт вначале чувство, а потом и сознание, то есть веру в по­бедимость смерти. Целоличностное духовное творчество само по себе уже есть вера. Человек творит всегда на вечность, любит на вечность, и если любит — творит. Любовь истинная всегда духовно сотворяется, и как всё, что сотворяется, она сотворяется не на время, а на вечность. Никакие возражения рассудка, никакие провокации здра­вого смысла не играют тут реша­ющей роли. Тут решает вера. Сущностной своей глубиной творец всегда чувствует себя соединённым с вечностью. Здесь лукавая логика сатаны бессильна, и потому сатана ша­рахается от творческого огня. Духовной природе творчества — даже если творят не из камня и металла, а из звуков или из чистых чувств — чужда идея временности. Рукописи могут рассы­пaться пеплом и безвозвратно утрачиваться в мире времени-к-смерти, но в вечности рукописи не горят.

ЭРОС И ПОЛ
(дух пола, половая любовь как творчество)

Говорить о духе пола — это значит говорить прежде всего о женщине, ибо хотя дух пола есть проблема общечеловеческая, глубина духовной проблематики пола раскрывается именно в женщине и в женской судьбе. Но говорить о женщине и о её судьбе, не будучи женщиной, дело двусмысленное и скользкое. Тем более, что мы собираемся говорить главным образом об идеальном, о том высшем роде творчества, которое, с нашей точки зрения, не только даровано, но и за-дано Богом женщине в самом её Образе и Подобии, то есть о вещах столь глубоко и прочно упрятанных падшестью под спуд бездуховной обыденной жизни, что многим сказанное может показаться выспренно-наду­ман­ным, не имеющим ничего общего с реальностью. Но мы идём своим путём и напоминаем: наш контекст воздвигается на вере в Бога и в божественный смысл жизни; мы полагаем реальностью только то, что сущностно, в чём реализован или реализуется духовный смысл, то есть смысл эротический, смысл Любви. Мы потому и ищем духовный смысл под спудом бездуховности, что твёрдо веруем в Бога-Духа, хотя эмпирия мира разоблачает себя как преимущественное отпадение от Бога и от Духа, как царство зла, где ничто утесняет что, где бессмыслица преобладает над смыслом, где сущность размывается бессущностным. Наш духовный ориентир — идеальное, а не на­явное, за-данное, а не данность. Наш разговор — о смысле. Он необходим и для параллельного разговора о наявном, о данно­сти, то есть об искажениях бытийных сущностей в преобладающей бессущностности наявного не-бытия. Мы сознательно противопоставляем идеальное и наявное, а не идеальное и реальное, ещё раз акцентируя этим, что реальность для нас связана с вечным смыслом идеального, а не с бессмыслицей утрачивающегося наявного! И поскольку творчество представляется нам единственным путём к Спасению, единственной непризрачной формой борьбы со злом ничтоженья, а проблема пола и половой любви раскрывается перед нами как глубочайший раскол в Творении, пережившем катастрофу отпадения жи­вой телесности мира от живого духа, постольку половая любовь видится нам великой темой и великой проблемой духовного творчества.

Проблема половой любви — это прежде всего проблема женщины и женственности, и потому нам придётся не только говорить о жен­щине, но иногда говорить и за женщину. Мы будем стараться по возможности (но только по возможности!) придерживаться интонации предположения, и пусть простят нас те, кого удивит или возмутит написанное, в ком наши мысли не найдут никакого отклика.

Необходимость обсуждать половую любовь, и в частности акт плот­ского соития, не только в порядке идеальном, но и в порядке наявном, заставляет нас сразу внести некоторое понятийное разгра­ни­­чение. Мы будем использовать наряду с понятием «половой акт», понятие «сексуальный акт». С точки зрения языка подразделение это условно (секс /sex/, означает пол), но в нашем контексте оно очень важно, ибо пол неизмеримо больше, глубже, сущностнее, чем присущая ему сексуальность.

1. Объективация полового влечения

Людей часто беспокоит, раздражает и даже пугает настаивание на духовности. Неужели Бог — задаются они вопросом, — сотворивший человека во плоти, не желает видеть и не благословляет в человеке ничего плотского? Как может это быть и зачем тогда творил Бог человека существом, снабженным плотью? Ответ на этот вопрос (когда он уже найден) оказывается на удивление прост: проблема не в том, что Бог, сотворивший нас во плоти, не желает для человека ничего плотского, воспрещает ему жить жизнью плоти; проблема в том, что сатана, правящий падшим миром, хочет и добивается от человека только плотского, преграждает ему путь духовности, препятствует ему жить жизнью духа. От самого момента богоотпадения твари сатана всегда провоцирует плоть «жить» и действовать автономно от духа. Всеми возмож­ными прельщениями он побуждает человека забыть, что по тварной своей сущности человек — не просто как тварь, а именно как человек — есть не плоть, а соединение плоти и души в синтезирующей и очело­ве­чи­вающей духовно­сти. Сатана хочет, чтобы человек не знал в себе Эроса, чтобы он ощутил и признал себя существом исключительно плотским, чтобы он так никогда и не понял, что ни плоть сама по себе, ни даже душа несмысленная в нём ещё не делают его человеком, что очеловечивает человека только дух, только «дыхание жизни», ему одному от Бога дарованное. Современная наука, несмотря на очевидные тупики дарвинизма, продолжает выкапывать недостающие кости, продолжает искать недостающие ступеньки лестницы, по которой она могла бы окончательно низвести человека к животному предку, беспово­ротно утвердить его звериную природу как единственную и сугубую. Эго-изм с точки зрения науки — нормальная симптоматика здорового человеко-животного. Не бывает духовного эго, эго-изм всегда бездуховен, танатичен, он есть сама животность, диктат сугубой плоти.

Не то плохо, что человек испытывает телесное тяготение и, охваченный любовью, ищет плотского соития с любимым. Плохо и тяжко, что человек по грехопадении обрёл «способность», не будучи охвачен священным безумием любви, испытывать плотское влечение и даже замещать прямое плотское соитие всевозможными способами плотского же самоудовлетворения. Он оказался «способен» (об этом мы уже говорили в главе «Грехопадение») искать блаженства сугубой плотью и достигать его не целосущностно, а частично, только плотью. Мы не знаем и не можем знать, как задумано было Богом телесное соитие полов, ибо падший мир, в котором мы живём, есть изуродованное Творение. То, что есть, — это совсем не то, что было задумано. Мы смело утверждаем это, поскольку для нас важным является не телесная техника, не правила плотской процедуры соития, а духовный смысл, через него восуществляющийся. Между Замыслом Божиим и наявным состоянием мира (Dasein) лежит пропасть грехопадения. Для нашей веры наявное не есть реальное. Мы верим, что Замысел Божий о Творении и человеке есть Замысел о Любви. Мы верим, что грехопадение человека выразилось в распаде целостной одухотворённости миро­здания, в отрыве и отпадении плоти от духа. По грехопадении акт телес­ного соития полов перестал быть исключительной прерогативой Любви, часто вообще не подразумевает Любовь, но лишь потворствует эго-истическому волению плоти.

Вожделение к противоположному полу для человека объективировалось, перестало нуждаться в духовно-эротическом горении, в напряжении целостной субъективности. Оно стало частичным, обрело способность побуждаться сугубой плотью и направлять себя на духовно анонимный, то есть без-духовный, предмет, на сугубую плоть. То, что люди называют «эротическим накалом» или «эротическим угаром», есть в большинстве случаев действие абсолютно безэротической сексуальности, то есть не движение духа, а команда плоти. Человеку может быть совсем нечего ни дать, ни взять в духовно-эротическом смысле от предмета своего вожделения. Ему часто это вообще безразлично. В принципе это безразличие может быть отнесено и к жен­щине, хотя речь здесь главным образом идёт (пока ещё!) о мужчине. Несмотря на все разрушения, которые внесла современная циви­лизация в духовный образ обоих полов, именно женщина чаще бросает мужчине с горечью: «Тебе от меня только этого и надо!» Типично женский упрёк, и звучит в нём не патетика, не набивание себе цены, а подлинная тоска... тоска по эротическому духу, по невостребованной и неразделённой женской целосущностности.

Неоспорима правота Бердяева, утверж­давшего, что в жен­щине половое существо более глубоко и цельно, более всеохватно, а в мужчине более поверхностно и частично. Мужской оргазм может легко быть достигнут и при этом не сопровождаться Любовью, не быть её следствием. Увы, и женщины слишком хо­рошо освоили эту нехитрую технологию. Таков один из тяжёлых итогов истории мира, истории греха. И всё-таки, исходя из того, что свидетельствует нам жен­ский опыт, для женщины это существенно труднее, хотя акт телесного соития ей совершить «технически» проще. Уже сама по­становка вопроса о голой «технике» телес­ного соития печально свидетельствует об отрыве плоти падшего мира от духа, сексуальности — от Эроса, о глубоком ничто­женье духовных первосущностей Творения.

Парадокс! Физически мужчине труднее совершить телесное соитие, чем женщине, но вопреки относительно большей те­лесной трудности душевно-духовно оно значит для него меньше, чем для женщины, ибо меньше задействует его ду­шевно-духовную сферу. Акт телесного соития для мужчины может быть чисто механическим сексуальным действием (даже не обязательно «взаимо»), то есть не задействовать целостно его половое существо, которое больше его генитальной сферы. Для мужчины телесное соитие, тради­ционно именуемое половым акто­м, может и не быть в полном смысле слова половым. Такой не­целостный, частичный акт мы и называем актом сексуальным. Проб­лематика мужчины в телесном соитии, которое он понимает как половой акт, но которое зачастую практикует лишь как акт сексуальный, больше психо-соматическая. Проблематика женщины больше душевно-духовная, потому что для неё акт телесного соития с мужчиной значительно чаще есть акт именно целостно половой, духовно-эротический, творческий. Безлюбовная близость, то есть душевно-духовная неангажированность в акте телесного соития, редукция его до уровня акта сексуального, травмирует и опустошает женщину больше, чем мужчину, потому что половое существо в женщине значительно глубже и всеохватнее, чем в мужчине. Дробление полового существа — а сексуальный акт есть акт дробный, частичный, разрушающий целостность пола, — наносит бoльшую травму женщине, сущностность её глубоко потрясается и повреждается.

2. Верховная ценность

Мужчина в этом мире спасается творчеством иных, более частных ценностей, ценностей художественных и интеллектуальных, которые принято объединять в обширную сферу сублимации. Суб­лимация же означает видоизменение и «возвышение» (в дальнейшем станет ясно, почему мы берём в кавычки «возвышение») половой энергии в иные, неполовые сферы деятельности.

Женщине трудней этим спастись. Весьма редки, даже исключительны женщины, способные к мощной сублимации в тра­дицион­ном понимании этого слова. Женщина больше осталась жрицей ценности половой любви, между тем как оба пола были предназначены Богом к сотворению этой ценности. Мы верим, что так было в райском бытии первых людей.

Мы исходим из непоколебимой веры в то, что Замысел Божий есть Замысел о Любви. И поскольку человек есть существо поло­вое, мы должны с необходимостью и одновременно с радостью признать, что половая любовь есть верховная челове­ческая ценность, то есть высшая возможная для человека форма Эроса, ибо только в половой любви — в эротическом влечении цельного пола к цельному полу — осуще­ствляется Любовь целостного человека к целостному человеку. Такая любовь есть и наиболее сильное выражение Любви человека к Богу, Творцу человеков, вечному Соприсутствующему в каждом человеческом существе. Бог — мы твёрдо верим в это — сотворил людей не для того, чтобы они безоглядно любили Одного Его, не видя и не желая замечать ничего вокруг, а чтобы они любили друг друга и через взаимную эту Любовь исповедовали Любовь к Отцу, Образ и Подобие Которого несёт на себе и в себе каждый из Его детей.

Половая любовь, Любовь целостного человека к целостному человеку, есть высшая доступная человеку форма Эроса, высший взлёт человеческого духа. Не зря с этим связано и глубочайшее падение — первородный грех есть грех половой любви. Соблазняя первых людей, сатана стремился потрясти сами основы тварного бытия, разрушить всю духовно-душевно-телесную иерархию воплощённого Божия Замысла. Умыслом сатаны было обесценить высшую человеческую ценность. Поэтому он ме­тил в половую любовь, стремился разбить её цело­духовность, её целосущностность. Ведь тварь, впавшая в греховное состояние, распавшаяся на дух и плоть, познавшая танатический диктат эго, уже не может в полной мере осуществлять целосущност­ную половую любовь, в ней ослабевает (если вообще сохраня­ется!) эротическая воля творить безущербную Любовь целостного человека к целостному человеку, а значит, помрачается и Любовь к Творцу.

Грехопадение произошло, но умысел сатаны удался не вполне. Эго ворвалось в мир, положив между всем и вся себялю­бивую вражду и отчуждение, но Дух Эроса оказался сильнее и продолжает предъявлять человеку своё властное требование восстановить распавшуюся целосущностность. В людях выжила (хотя и не в равной мере: в женщине больше, в мужчине меньше) духовно-эротическая воля к сотворению верховной ценности половой любви. Женщина в большей мере носительница духа половой любви, и всё, что касается этой Любви, имеет для неё большее значение чем для мужчины. Поэтому женщина и сопротивляется телесной близости дольше, упрямствует, уходит от соития. Такие проявления часто путают с кокетством, хотя кокетство — это совсем другое, это гримаса падшести. Кокетство есть холодная игра разврата, распаляющая именно сексуальность. Сдержанность женщины в половой любви есть выражение жгучей духовной проб­лемы. Пушкин очень точно выразил это:

Кокетка судит хладнокровно,

Татьяна любит не шутя

И предаётся безусловно

Любви, как милое дитя...

Женщина, которая любит, не играет чувствами мужчины. Любовь порой подвигает её в нарушение традиционной половой этики первой сделать это важнейшее экзистенциальное признание, но она может ­оттягивать сокровенное телесное соитие, потому что ищет убедиться в душевно-духовной или хоть просто душевной ангажи­ро­ванности мужчины. В женском упрямстве ещё принято видеть животную расчётливость самки — проверку самца на устойчивость интереса, то есть на готовность к зачатию и на согласие сделаться слугой самки и её детей за цену телесного удовлетворения. Это вполне материалистический, то есть совершенно бессущностный взгляд, хотя он и выражает некоторые поверхностные особенности половой психологии. В действительности же положение женщины куда сложнее, проблема куда глубже, ибо это проблема духа, а не плоти, это жгучий вопрос о сущности, о целостной человечно­сти. Смысл полового акта — соитие ­целосущностное, духовно-душевно-телесное — значит для женщины гораздо больше, чем для мужчины, и значение это укоренено не в ни­зине бессущностной материи, а в сущностных высотах человеческого самоощущения, в осознанном или интуитивном требовании реализовать вечный, а не временный смысл, в стремлении к духовно-твор­че­ской состоятельности, которая возможна только в духе Любви. Ведь животная функция отправляется вполне полноценно и без целосущностного слияния. Дети — увы! — зачинаются и рождаются даже от бесчеловечного изнасилования^[4]. Острота ду­ховной проблемы половой любви для женщины схвачена у Василия Розанова: «И не было бы любви, целомудрия, брака, “материнство” и “дитя” не были бы ­самоизлучающимися явлениями — если бы пол был функцией или ­органом, всегда и непременно в таком случае безразличным к сфере своей деятельности, всегда “хладным”, “невыбирающим”. От этого насильственное нарушение целомудрия, т. е. именно отношение к полу, как к органу, — так потрясает, внушает ужас и невыразимую жалость к потерпевшей, а сама она часто мучительно ищет смерти, как будто прервалось, разрушено трансцендентное основание бытия её. Тут вовсе не “обида” только — о, нет! Но “разрушение” человека»^[5]. Требование целостности половой любви есть великое духовно-творческое требование женщины, её специфическая форма трансцензуса.

Неспособность мужчины целосущностно любить — а нам думается, что мужчина, за редкими исключениями, не способен к целосущностной половой любви, не знает подлинного её смысла — есть его тяжёлый недостаток и величайшее несчастье для женщины. Она неизмеримо больше, чем мужчина, зависит от половой любви. Зависит не инстинктом самки, а душой, всей своей человеческой судьбой. Рядом с женщиной всегда бродит тихий ужас душевной нераскрытости, духовно-творческой несостоятельности, сосущее подозрение, что она рискует оказаться незаполненной вечным духовным смыслом Любви, что её участь — остаться только плотью, только органом и функцией, временным объектом дробного сексуального требования и предметом бессущностного сексуального акта.

3. Духовность половой любви

Бердяев говорит, что женщина — больше природа, мужчина — больше дух. Но нам думается, что его замечание о большей близости женщины к природе основывается на её большей телесной сенсибильности, на большем богатстве, глубине и интенсивности её телесных ощу­щений и связанных с ними душевных переживаний. Однако сама эта глубина и интенсивность уже не природны. Природа имеет границы чувствительности, определяемые воспримчивостью нервной системы. Бoльшая глубина, а равно и большая тонкость переживаний достигается лишь душевно-духовно, острота ощущений, даже ощущений телес­ных, усиливается не за счёт напряжений плоти, а за счёт духовных накалов.

Любовь же — всегда и только от Духа, в том числе и половая любовь. Неправильно думать, что половая любовь зарождается в плотском естестве, а потом захватывает душу и дух. Это взгляд зоологи­ческий. Наоборот, Любовь сотворяется в духе и захваты­вает телесное естество человека. Любовь всегда нисходит в низину плоти от вершин духа и касанием своим возвышает плоть, давая ей в том числе и новое, более высокое качество ощущений. Мы глубоко убеждены в этом. Но в падшем мире властвует не дух, а порождённое плотью эго, поскольку и сам мир отпал в ни­зину бессущностной плоти от сущностных вершин духа. Душа мира, душа человеческая — заложница зоологии падшести. Голос эго, голос плоти всегда звучит в падшем человеке так оглушающе громко, что собственного душевного мол­чания (а ведь душа человека молчит, пока её не коснулся дух Эроса) он уже не слышит. Эго побуждает анонимное, то есть долюбовное и бездуховное сексуальное влечение, именно эго за­крепляет его в качестве фиксации, провоцирует принимать и выдавать его за Любовь. Половая любовь может подтвердить оправданность сексуального влечения, но половая любовь не возникает из сексуального влечения. Страшное поругание Божия Замысла о Любви заключается в том, что любовь в падшем мире вторична и проблематична, само её существование часто подвергается со­мнению. Первично же и безусловно-рефлекторно в мире все­гда желание эго, оно не вызывает сомнений. Для падшего человека зоологические рефлексы эго убедительнее свободы духа.

Западный рационализм на своих языках довёл до логического предела краткости и ясности формулу ищущей удо­влетворения бездуховной сексуальности, повсеместно принимаемой и выдаваемой за Любовь: «fare l’amore», «make love», «Liebe machen». Все эти выражения, и итальянское, и англий­ское, и немецкое, означают буквально «делать любовь», не творить: «creare», «create», «schaffen», а именно делать: «fare», «make», «machen» — как делается материальный предмет, как отправляется (делается) любая сугубо физическая натуральная потребность (действие). В русском нормативном языке долго не было такого лобового словесного адеквата бездуховной сексуальности, по-русски всё-таки говорили любить, даже когда подразумевали вполне зоологический сексуальный акт. Телесное соитие как матери­альное отправление, имело ненормативное, площадное название. России, ­издревле имевшей жуткую, мало с чем сравнимую по без-образию ненормативную лексику, не сразу удалось рационализировать то, что давно уже рационализировала западная ментальность. Ныне это относительное языковое целомудрие «успешно преодолено». Теперь и по-русски вместо любить и чтобы избежать площадного определения телесного соития как материального отправления говорят: «заниматься любовью». Сегодня бездуховная сексуальность повсеместно рацио­нализирована и принята даже в словесный обиход в качестве Любви. Это проблема общемировая. Миллиарды вспыхивающих сексуальных влечений и отправляемых сексуальных актов, как хаотические удары молний корчат тела и потрясают психику миллиардов людей, но остаются анонимными, бессущностными, так и не переходят в Любовь, не преодолевают бездуховность эго-ис­­тической сексуальности, а лишь закрепляют эту сексуальность в недолжном, неподобающем ей качестве «любви». В этих влечениях и актах нет ничего от творящего духа Эроса, они анонимны, не имеют духовного Лица и не открывают духовное Лицо, в них торжествует эго, духовное «я» в них не раскрывается и не соединяется с духовным «ты», не сотворяет своего другого. Эти бесчисленные влечения и акты направлены жалом эго на сугубую плоть, а нередко даже на отдельные возбуждающие сексуальное притяжение части плоти, у каждого пола свои, в зависимости от разви­тости сексуального воображения. Такая анонимность телесных влечений и телесных актов есть похоть пола, узаконенная в качестве «любви», хотя ни влечением, ни актом соития она не имеет до Любви никакого касательства.

Анонимное сексуальное влечение, то есть похоть, может возникать и в женщине, и в мужчине, но женщина по подсказке духовно-эро­ти­ческой интуиции чаще стремится погасить в себе это эго-истическое побуждение. Мужчина, напротив, распаляет его и стремится «реа­лизовать». Непопущенное анонимное сексуальное побуждение есть обузданная похоть, которая, в свою очередь, есть: а) либо эго, подавляемое законами и прописной моралью человеческих общежитий, и тогда оно сущностно не побеждено, постоянно грозит вырваться наружу; б) либо эго, смиряемое творческим актом оригинальной совести человека, и только тогда оно сущностно побеждается. Проблема угасания влечения есть главным образом проблема мужчины. Влечение его значительно чаще носит анонимный, поверхностно сексуальный, а не личностный, целосущностно половой характер, и потому он бесконечно озабочен заменой одного влечения другим, одной женщины — другой, а «остепеняется», как правило, не потому, что возвы­сился до целосущностного избрания, не потому, что сотворил в себе духовную ценность половой любви, а потому, что ему начала изменять его сексуальная сила.

Эго мужчины не ладит с оригинальной совестью, поэтому в половой любви он не имеет решающего голоса, не имеет к ней призвания. Половая любовь — призвание женщины. Только женщина знает в подлинной глубине и значимости, что такое половая любовь. Мужчина бывает сексуально талантлив, он может искренне сходить с ума и даже помешаться от беснующейся сексуальности, от «бесстыдного бешенства желаний» (Пушкин), может сделаться рабом женщины, но крайне редко он может быть гениален в половой любви. Женщина не просто может, она призвана к этого рода гениальности.

Падшая плоть человека не сотворяет Любви, падшая плоть порождает лишь анонимное сексуальное влечение, лишь похоть пола, ищущую выхода и разрядки по команде бессущностной материи, которая слепо стремится к самовоспроизводству. Похоть не знает творческой свободы, она всегда взнуздана рефлексами. Сугубая плоть не знает, что такое Любовь, ибо Любовь есть творящая сила Эроса, свободная воля к восуществлению в тварности вечного духовного смысла, нетленной логосной сущности. В половой любви логосной сущно­стью стано­вится свой другой, и половая любовь всем духом своим стремится ­восуществить своего другого как нетленную тварность, как вечный духовный смысл. Падшая же плоть и её похоть бессущностны, оторваны от духа, не-бытийны, им совершенно чуждо и даже непонятно требование восуществления.

Любовь совершается как духовно-творческий акт, как станов­ление бытия, и насыщает себя отдавая, давая бытию. Плоть насыщается, крадя или заимствуя, но всегда беря у бытия, множа не-бытие. Падшая плоть не знает творческих актов, только эго-истические инстинкты, и эксплуатируя их, производит ничтоженье. «Плотская любовь» есть бессмысленный трюизм. «Плотской любви» не бывает, от сугубой плоти происходит овуляция, эякуляция, зачатие, прилив крови к гениталиям, срабатывание желёз внутренней секреции, рождение, вскармливание — что угодно, но всегда бессмысленно-рефлекторное, плотски-слепое, никогда не духовное, всегда по распорядку мате­риального закона, закрепляющего в тлене, во времени-к-смерти, никогда не в духовной свободе, выводящей из времени в вечность. Плоть знает оргазм, но она не способна к кайросу. Любовь как дви­жение духа Эроса творит в человеке вдохновение, восхищение, всю целостность проявлений: трепетное телесное тепло, сердечную ­склонность и душевную привязанность, а в высших своих накалах достигает бла­женства кайросов. Любовь знает оргазмы плотских соитий, но она способна достигать кайроса и без оргазма и даже вообще без плотского соития.

4. Сила и слабость 
(проблема общения)

Акт телесного соития полов, который принято называть половым актом, есть сокровенная часть половой любви, но половая любовь ­неизмеримо больше, глубже телесного соития. Половая любовь не ре­ализуется в телесном соитии, а реализует его, одухо­творяет соеди­няющиеся тела. Духом Эроса — Любовью — творится плоть едина. Не телесное соитие есть смысл половой любви, а половая любовь есть смысл телесного соития. Само по себе соитие как механическое ма­териальное взаимодействие есть акт не половой, но сексуальный. Сексуальный же акт, как таковой, возможен и без половой любви. Грехопадение сделало его автономным и плотски возможным, но бездуховным, лишённым сущности, не-бытийным. Бердяев говорит: «Сексуальный акт разъединяет. На дне его лежит отвращение и убийство»^[6]. Такой радикализм взгляда не может даже быть объясняем. Он может и должен быть воспринят каждым в меру его духовной зрелости. Для нас очевидно одно — исключительная сосредоточенность на сексуальном акте есть признак духовного убожества, абсолютного непонимания половой любви, незнания, что такое целосущностное единение полов. Половая любовь содержит в себе и соединяет всё то, что один пол может раскрыть и полюбить в другом поле, всё то, чем и за что женщина может лю­бить мужчину, чем и за что мужчина может любить женщину. Вся жизнь двоих, избравших друг друга Любовью, есть жизнь половая — цепь половых актов: духовных, душевных и телесных, сущностно соединяющих два пола, творящих ­новую двуединую сущность.

Соединение есть общение. Когда мы говорим «общение», мы имеем в виду не те многообразные и поверхностные, сугубо функ­цио­наль­ные и совершенно бессущностные в своём формализме со-обще­ния и коммуникативные взаимодействия, которыми соединены люди обоих полов в нуждах обыденности. Общение есть глубокое сущностное взаимопроникновение и взаимообога­щение личностей, раскрытие духовного «я» в духовное «ты», дание каждым чего-то нового ­бытию своего другого. Только это и есть общение. Половая любовь восуществляется во всяком роде любовного общения, и прежде всего в его иерархически высших душевных и духовных формах, ибо на всех уровнях общения мужчина и женщина сохраняют свою половую природу. В телесном соитии полов совершается наиболее грубо-веще­ст­венная форма общения. Псевдообщение легче всего принимает форму именно сексуального акта. Тут совершается плотское взаимодействие без Любви и, следовательно, без истинного соединения, без общения. Любовь не требует зачатия, она предполагает его как благой плод целосущностного соединения двух в одно. Требует же и настаивает на зачатии бессущностная природа сугубой плоти, дающая человеку в качестве приманки тот самый оргазм, который в идеале должен достигаться теургически, в данном случае — через целостный духовно-эротический акт соединения полов. Но по падшести человеческой оргазм оказался легко достижим через бессущностное меха­ническое взаимодействие сугубой плоти, через эго-истически одно­сторонний сексуальный акт (акт, в котором каждый ищет удовлетворения для себя), не имеющий ничего от духа и не дающий подлинного со-единения полов, сущностно не раскрывающий «я» в «ты». Более высокие, душевные формы полового общения — мужчина и женщина продолжают оставаться мужчиной и женщиной и соединяются как таковые — затруднены без Любви, они быстро исчерпывают себя, ибо без склонно­сти душ друг к другу между ними не возникает общности, нет единого поля общения. Высочайший же род общения, общение духовное, которое в половой любви тоже есть соединение мужчины и женщины, как существ половых с присущей им половой спецификой, возможно исключительно в духе Любви, в могучей духовно-эротиче­ской ауре, которая и осеняет высшую интимность, наибольшую близость, самое глубокое взаимное проникновение и взаимную чувствительность полов. Высшая интимность половой любви достигается не в телесном соитии, а в половых актах нетелес­ного общения. Истинные браки заключаются на небесах. Это озна­чает, что половая любовь бывает только духовной.

Всякая Любовь питается Духом Божиим, в том числе и любовь половая. От Духа Божия ниспосылается человеку внутренняя способность и внутренняя готовность совершить сердечное избрание и из этого избрания сотворить свою целостную половую любовь. В падшем мире дух и плоть разорваны, процесс возникновения полового вле­чения и половой любви двойствен, как и процесс возникновения человека. Человек рождается во плоти, а душа его, то есть собственно его чело-вечность, творится в духе. Так и сексуальное влечение имеет зарождение плотское, а половая любовь всегда духовно сотворяется. Однако душу человеку даёт Бог. Бог есть абсолютный гарант присутствия души в любом человеке. Любовь же творит сам человек, творит её душевно и плотски волею дарованного ему эротического духа, силою дух-новения Божия. От человека зависит, совершится ли целосущностное избрание, сотворится ли половая любовь, или его телесные связи останутся цепью дробных анонимных влечений и бессущностных сексуальных актов.

Женщина поставлена перед половой любовью как перед ценностью, которую она желает и может сотворить, как перед духовно-творческой вершиной. Для мужчины эта вершина менее желанна и доступна, потому что ему мало понятна сама ценност­ная вершинность половой любви.

Вновь напомним себе, что Дух Божий, Дух Святой, есть Эрос — творящий Дух Любви. Замысел Божий о Творении и человеке есть ­Замысел о Любви.

Как ни оберни — только Любовь есть верховная ценность. Всякое восуществление Любви (насколько падшему человеку дано её восуществлять!), и прежде всего восуществлённая половая любовь, есть каждый раз конкретно-духовно реализуемый человеком Замысел ­Божий. В анонимном сексуальном влечении полов, в акте телесного сои­тия, даже в зачатии и рождении — во всём этом и мужчина и женщина ещё могут быть природой, голой стихией не-бытия, детерми­нированной слепыми законами бессущностной материи, но в половой любви и тот и другая есть уже свободный творческий дух, возвраща­ющий бытийность падшей природе.

Дух мужчины в половой любви оказывается слабее, чем дух женщины. Женщина настолько же сильней и активней муж­чины в творчестве духовной ценности половой любви, насколько мужчина сильней и активней женщины в творчестве иных, более понятных ему и потому более желанных для него духовных ценностей, ценностей художественных и интеллектуальных. И хотя мужчина чаще всего выступает активным на­чалом в сближении с женщиной, даже и в те­лесном соитии, в целосущностном половом акте как духовном акте сотворения ценности половой любви он, за редчайшими исключениями, может скорее участвовать, чем лидировать, не творить, а скорее со-творять, то есть посильно духовно-творчески отвечать на более сильное и более активное духовно-эротическое движение женщины. Есть поговорка: «Большая любовь порождает в мужчине робость, а в женщине смелость». Смелость женщины — это манифестация могучего духовного призвания к сотворению ценности половой любви, готовность трансцендировать, преступить границы обыденной половой психологии, отдать себя всю ради этой ценности. Робость мужчины — это страх перед глубиной и мощью женского полового духа, ощущение своей неадекватности, неспособности к целосущностному отклику на призвание женщины. В робости мужчины перед большой любовью дрожит слабость его полового духа. Мужчине почти никогда не бы­вает нужно от женщины так много, как она дарит и готова дарить, — он вполне может удовольствоваться меньшим. При всей безумной страстно­сти домогательств внутренне мужчина чаще всего не имеет намерения отдать себя целиком половой любви. В глубине души мужчина почти всегда чувствует, что не в силах целоличностно ответить на целоличностное духовное требование женщины, это гениальное и гениально выраженное требование женщины, требование, вырыва­ющееся в отчаянный во­прос (М. Цветаева):

Вчера ещё в глаза глядел,
А нынче — всё косится в сторону!
Вчера ещё до птиц сидел, —
Все жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умён,
Живой, а я остолбенелая.
О вопль женщин всех времён:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

И слёзы ей — вода, и кровь —
Вода, — в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха — Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая...
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Вчера ещё в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала — копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду
Стою — немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал — колесовать:
Другую целовать», — ответствуют.

Жить приучил в самом огне,
Сам бросил — в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе — я сделала?

Всё ведаю — не прекословь!
Вновь зрячая — уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

Само — что дерево трясти! —
В срок яблоко спадает спелое...
— За всё, за всё меня прости,
Мой милый, — что тебе я сделала!

Если сбросить с себя на мгновение коросту обыденности, кото­рая незаметно и неуклонно разменивает на мелочь бессмыслицы все наши слова, если вслушаться сердцем в эти строки Цветаевой, то их станет вообще невозможно читать.

А вот смущённый, но прямой и правдивый ответ мужчины (Б. Пастернак):

Я кончился, а ты жива.

И ветер, жалуясь и плача,

Раскачивает лес и дачу.

Не каждую сосну отдельно,

А полностью все дерева

Со всею далью беспредельной,

Как парусников кузова

На глади бухты корабельной.

И это не из удальства

Или из ярости бесцельной,

А чтоб в тоске найти слова

Тебе для песни колыбельной.

Вся мучительная правда этого ответа кричит в первой строке стиха: «Я кончился, а ты жива...» — это страшное открытие рано или поздно делает в своей жизни почти каждый мужчина, хотя лишь редким честным мужчинам хватает духу открыто это признать. Весь стих, следу­ющий за первой строкой, — лишь подтверждение того, что мужчине нечем ответить на взывающее женское отчаяние.

Мужчина может приблизиться к Богу через творчество иных ценностей, пережитое как Любовь. В этом, собственно говоря, путь мужчины к Спасению. В этом он почерпает и призвание. Возможно, это связано как раз с тем, что в половой любви он духовно слабее, поверхностнее... мельче, чем женщина. За исключениями редких женщин с выраженным «М» («мужским началом» по классификации Отто Вейнингера), которые могут иметь призвания в творчестве художественных или интеллектуальных ценностей, призвание женщины, её трансцензус, её творчество, её духовная нива, её высший благодатный дар от Бога есть половая любовь. Именно половую любовь сотворяет женщина духом своим как верховную духовную ценность, не только свою, но и общетварную. Именно сотворённой ценностью половой любви женщина приближается к Богу. Тут она чаще всего способна достигать кайроса. Можно сказать, что само дух-новение Божие в «ребро Адамово» есть в-Дух-новение женщине способности к сотворению ценности половой любви.

У писательницы Виктории Токаревой есть высказывание: «Женщина общается с Богом через мужчину». И это отнюдь не комплимент мужчине. Тут вся суть дела, вся активность духовная, именно в женщине. Ведь общаться с Богом можно только духом. Великая и практически недоступная мужчине сила женщины заключается в способности духовно персонифицировать Бога в своём избраннике. По­этому женщине гораздо трудней удовлетвориться анонимным сексуальным влечением, которым чаще и легче удовлетворяется мужчина. Сквозь эго-истическую сексуальность падшей плоти она устремляется в дух пола, трансцендирует, достигает блаженства кайроса. Так она проходит к Богу, возвышается сама и стремится увлечь мужчину за собой, хочет возвысить его до духовного, то есть целосущностного (ибо сущность духовна!) вхождения в половую любовь. В телесном соитии женщина — если она истинно любит, а не отвечает аноним­ному эго-истическому влечению — стремится принять в себя не часть тела и даже не тело мужчины, а всего его. Принципиально и мужчина на это способен, но всё же это чаще свойство женщины, чем мужчины. Именно женщина в большинстве случаев и придаёт телесному соитию значение истинно полового акта. Принятие плоти мужчины в свою плоть есть для любящей женщины великий акт его целосущ­ностного приятия, символический в порядке падшей плоти, но реа­листически-бытийный в духовном порядке акт брака: целостное ­отдание себя и целостное приятие в себя своего другого. Это противоположно низменной, бездуховной логике анонимного влечения, знающего телес­ное соитие лишь как эго-истический сексуальный акт. Максимальный реализм анонимного сексуального акта, столь понятный и желанный для мужчины, есть тактильный «реализм» краткого совокупления тел. Для женщины в творческом акте половой любви парадоксальным образом именно телесное совокупление символично, а духовное реалистично. Касание и слияние плоти символизирует на языке грубой вещественности невыразимо более тонкое духовное касание и слияние, ибо падшая плоть обречена неизбежности разъединения, а дух свободен и удерживает слияние, он не безраздельно подчинён неизбежностям плоти.

Если женщина не дала обет монашеский или не является творческой личностью с преобладающим знаком «М», категорически пред­назначенной к сублимационному творчеству, то она через творческие акты половой любви может совершить свой путь к Богу. Так она угодна Богу. Всё сказанное имеет отно­шение и к мужчине, но у него меньше потенций для творческого акта половой любви, ибо его половой дух слабее. В половой сфере мужчина в большинстве случаев действует по низменной логике анонимного влечения и удовлетворяется тактильным «реализмом» эго-истического сексуального акта. Мужчине жизненно необходимо сублимационное поприще, ибо он чаще переживает призвание к творчеству интеллектуальных и художественных ценностей духовно, то есть как Любовь и богообщение. Здесь у него больше возможностей достигать кай­роса. Женщина чаще переживает духовно (хотя далеко не всегда осознаёт) именно половую любовь, переживает её как творчество ценности, как абсолютное своё призвание, как богообщение.

5. Взаимность как проблема 
(трагедия непересекающихся исканий)

Существует ещё один духовно-творческий аспект, общий для женщины и мужчины в их борьбе с ничтоженьем за вос­становление сущности. И женщина и мужчина, каждый по своему, стоят перед проблемой взаимности.

1. Женщина стоит перед задачей сотворить не просто ценность половой любви, но любви взаимной. Половую любовь как духовную ценность она прежде всего сотворяет во внутреннем своём мире, и уже это само по себе есть большaя высота, громадный шаг к восстановлению сущности. Но женщина стремится пробудить и мужчину, вывести его из бездуховной логики анонимного сексуального влечения, поверхностного и обречённого на скоропреходящесть. Она ищет возвысить его от низменного тактильного «реализма» плоти до духовного реализма истинной Любви, до слияния целосущностного, устойчивого против ничтожащих действий времени. Для женщины это стремление есть основополагающее веление её оригинальной совести.

И здесь открывается источник трагизма пола. В падшем мире половая любовь делается трагедией женщины, ибо на её целосущностное само­отдание мужчина в большинстве случаев не в силах адекватно ответить. Взаимность мужчины в половой любви всегда меньше ожиданий женщины, мельче её духовного требования. Редко можно встре­тить мужчину, который был бы способен подняться до высот истинной половой любви. Ещё менее вероятна в нём способность сохранить цело­личностную, целосущностную верность Любви.

Верность, которая на языке обыденности означает ненарушаемое постоянство моногамной супружеской связи, исключающее любые другие сексуальные контакты, означает в первую очередь духовную правильность этой связи. Верность, собственно говоря, не надо хранить, ибо если верность может нарушиться, значит, с самого начала не-верно, духовно неправильно было соединение. Мужчина в половой сфере мало способен к верности, потому что мало способен именно к половой любви. Он поверхностен и поспешен, движим, как правило, не духом пола, который в нём слаб, а автоматизмом эгоистических сексуальных команд похоти, «механизмом стимула и рефлекса» (П. Тил­лих), логикой и стратегией анонимных влечений, то есть преоблада­ющих и пересиливающих дух побуждений эго.

Как существо более слабое и поверхностное в духе пола, мужчина, даже возвысившись до Любви, чаще всего не способен удержаться на высоте достигнутой целосущностной близости с женщиной. В его половом чувстве нет того богатства, той глубины и всеохватности, которые есть и раскрываются в половом чувстве женщины. Его половое чувство есть, как правило, специфически сексуальное чувство, а не целостное чувство пола. Домогаясь женщины, мужчина редко совер­шает творческий акт оригинальной совести. Он куда чаще преследует цель склонить женщину к тактильному «реализму» сексуального ак­та, чем достигнуть с ней духовного реализма взаимной половой любви. Его зачастую вообще не заботит взаимность. Женская проституция была бы невозможна без поверхностности и нетребовательности мужчины, слабости его полового духа. Половой дух мужчины пас