Zlo i Spasenie

Победить время может только Бог — сама вечность живая, — обожив плоть, сняв с Творения власяницу тленности. И Волею Божией нам дано обетование об этой грядущей победе, о временности времени, о неабсолютности богоотпадения, о грядущем конце времён: «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали... И отрёт Бог всякую слезу... и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю всё новое» /Отк. 21, 1, 4–5/. Новое небо и новая земля, конец всего прежнего — болезней, слёз и самой смерти — это и есть конец времени, а в месте с тем и конец падшести. «И ничего уже не будет проклятого...» /Иоан. 22, 3/ — с концом времени прейдёт и участь проклятости, которой обрёк человек и себя, и всё Творение. Новое небо и новая земля суть атрибуты преображённого мира, покинувшего бренное царство времени-к-смерти и вновь вошедшего в вечность. Слова Сидящего на престоле «се, творю всё новое» означают не только «продолжаю Творение», но и — «претворяю», «преображаю падшее», «омываю тварное от скверны греха».

Бог не только Сам есть вечность, но и Творец вечности. Вечно всё, что дотварно содержится в Боге, и всё, что свободно реализуется Им в тварности. Но сверх того Волею Божией даже падшее может быть преображено и возвращено в первотварную чистоту вечного. Всемогущество Божие не только небывшее вызывает к бытию, но и бывшее может сделать небывшим, то есть падшее может сделать непадшим. Эта духовная тема была одним из лейтмотивов жизни и философии Льва Шестова. Воскресение мёртвых во плоти обоженной, святой и прославленной, возможно, Волею Божия Эроса, силой Неизреченной Любви. Мы твёрдо веруем в это.

Вечность, как уже говорилось, есть таинственное свойство Божественной жизни. Вечность не имеет ничего общего с дурной бесконечностью времени, она противоположна всякой временности. Вечность есть не количество протекания, а качество пребывания, абсолютная эротичность бытия, безущербность Любви, в которой ни-что восуществлённое не развосуществляется, не утрачивается. Вечность — это истинное бытие, трансцендентное нашему неистинному бытию, бытию бренному, танатическому, истекающему временем и осыпающемуся прахом. Вечность есть Логос в своей абсолютности и во всевозможных тварных самореализациях.

Вечность — это Сам Бог и всё богосотворённое, то есть целодуховно сущее, без-временное, не знающее ни ущерба, ни тлена, целостно пронизанное Духом Эроса и в Эросе бессмертное.

Время — это отпавший от Бога мир, то есть всё, что берёт начало в грехопадении, всё выпавшее из сверхъестественного порядка бессмертия в естественный порядок тленности^{^[1]}, всё, что поражено ничтожащей волей Танатоса.

Время есть зло и последствие зла, признак тяжкого повреждения тварной природы и сущности, грех твари и болезнь Творения. Зло как время и время как зло выражают мрачную диалектику не-бытия. Входящее в мир зло вносит в бытие болезнь времени, а бытие, заболевшее временем, озлобляется отчаянной эго-истической злобой, не знающей духа и дающей человеку мучительное ощущение уже не бытия, а бывания. Время не просто бескачественно, оно антикачественно, ибо всякое духовное качество расцветает и совершенствуется для вечности, во времени же деградирует, разрушается и утрачивается. Время дурно. В нём всё бесполезно, ибо всё утрачивается и тем самым отрицается. Антикачественна и дурная озлобленность эго, стремящегося утвердить себя как бытие, но обречённого оставаться только быванием. Эго никогда не ориентировано на качество, всегда и только на количество. Время как бывание ввергает жизнь в бессмыслицу развозникновения, суетного протекания и отмирания, порождает смертную гонку, истребительную войну эгоизмов за утоление ненасытного количественного глада эго. В этой гонке невозможно остановиться, в этой войне никакое духовное качество не может надеяться сохранить и утвердить себя. Качественность, как основа бытия, как ценность сущности, в этой войне вообще не имеет никакого значения. Эго бестрепетно отворачивается от любых духовных качеств бытия ради количественной убедительности материального бывания, определяемого различными формами материальных «благо»-состояний. Время — это непрерывно разинутый зев смерти, это тень Танатоса, нависающая над миром. Чувствительная душа, оставшись наедине с временем без веры в Божественную вечность, переживает ужасающую покинутость, воистину не знает в судорожной кратости бывания, откуда она, зачем и куда. В таких состояниях рождаются стихи, подобные восьмистишию Бориса Марковского:

Улыбнись — жизнь ушла безвозвратно.

Чуть помедли над тихой рекой.

Посмотри: разноцветные пятна

Загораются сами собой.

Эта ночь, как и ты, — ниоткуда,

Этот млечный, чуть брезжущий свет

От звезды — разве это не чудо?

Через тысячи, тысячи лет.

Предостережение, данное Богом человеку: «ибо в день, в который вкусишь от него (от древа познания. — уточн. авт.), смертью умрёшь» /Быт. 2, 17/, — и означает: «станешь временным, бывающим, утрачивающимся; перестанешь быть вечным, пребывающим, непреходящим».

Время есть порождение Н и ч т о. Оно обесценивает сущность, лишает её всех качеств и прежде всего высшего качества — качества непреходящести. Время ничтожит.

Вечность же, напротив, есть Что, абсолютная ценность, высшее качество сущности и утверждение всякой качественности, самого духовнокачественного смысла бытия.

Сущностное вечно. Вечен Бог, вечен Эрос, Святой Дух Любви, вечны бесчисленные тварные сущности, которыми по воле Эроса раскрывается Логос. Эти тварные сущности вечны потому, что принадлежны Логосу и как таковые содержатся в Духе Божией Любви не только абсолютным своим дотварным содержанием, но и раскрытием в Творении через Божие Слово «Да будет!». Лишь отпадая от вечности, тварные сущности овремениваются, повреждаются ядом тления, расщепляются на материально-тленное и духовно-нетленное. Материя попадает в плен времени падшего мира, становится заложницей грубой вещественности, носительницей эго, и, только пройдя через смерть, может быть вновь освобождена для вечности.

Смерть, как снятие коросты грубой вещественности, в глубинном аспекте есть снятие плена времени, высвобождение вечного богосотворённого бытия из узилища смертного бывания. Страх смерти есть страх временности, страх перед ничтожащим Танатосом, перед жестокой неизбежностью естественного порядка мира сего. Но если верующая душа способна порой даже желать смерти, и во всяком случае не испытывает тотального страха перед стремительно несущимся временем, ибо знает себя как бессмертное бытие и верит, что освободится из плена эго-истического смертного бывания, то страх плоти и её противление смерти тотальны, ибо плоть есть само безверие. Именно плоть есть носительница эго, именно жизнь сугубой плоти и есть смертное бывание. Сугубая плоть мира сего самой тленностью своей чует, что не может наследовать Царства Божия, что она и есть этот мир, от которого по смерти освободится душа. Апостол Павел говорит: «тление не наследует нетления». И всей слепою страстью бездуховного эго плоть стремится упрочить этот мир, забыться в нём, заглушить в себе всякую память о смерти, чтобы ослабить гложущий её тотальный страх перед неумолимостью тления. То, что большинство людей не любит думать и не хочет вспоминать о смерти, свидетельствует о преимущественной или даже сугубой плотскости их жизни, о тирании эго, целиком поглотившего их. Для людей, живших и живущих в духе, смерть всегда была и остаётся одной из актуальнейших и отнюдь не однозначных экзистенциальных тем.

Смертное бывание, как мир, в котором мы живём, — есть рана, нанесённая Логосу мэоническим Н и ч т о, проникшим в универсум вечных тварных сущностей через сатанический обман и грехопадение человека. То, что эта страшная рана нанесена восуществившемуся в Творении Логосу не через падшего ангела, первым впустившего в себя яд мэонической тьмы, а через соблазнённого им, падшего человека, указывает на то, что не ангел, а именно человек по Замыслу Божию есть центр и сердце Творения. Суд над Иисусом Христом, Его поругание и Распятие есть предельный кенозис Бога, жесточайшее раздрание раны, нанесённой Свету Логоса тьмой мэонического Н и ч т о, и одновременно залог излечения раны, подание миру надежды на возвращение из времени в вечность через Божию Любовь, через Воскресение Иисуса Богочеловека. В величайшем духовно-эротическом акте кенозиса абсолютное Что Бога вновь побеждает и оттесняет тьму Н и ч т о, предотвращает окончательное растворение сущности в хаосе бессущностного. Омнипотенциальная свобода мэона, угрожавшая пожрать тьмою падшего человека и падший мир, вновь, как и в Дни Творения Божия, уступает непобедимой монопотенциальной Воле Бога к сущности.

IN SINTESI

Мы вновь возвращаемся к одной из главных мыслей этой части: если можно и нужно говорить о Творчестве Бога в расступающемся перед Ним Н и ч т о, то невозможно говорить о каком-либо сотворении из ничего, ибо творит Бог из Себя, из беспредельного Божественного Всё, иначе говоря, из абсолютного Что своей Сущности, Логоса. Божие Творение, которое началось и продолжается, есть эротическое самораскрытие Пресвятой Троицы в вечности, то есть по ту сторону времени, в котором находимся мы. Вот почему Божественное Всё может ошибочно представляться нам как Н и ч т о и порождать представление о «сотворении мира из ничего».

1. Бог, Вечность, Дух, Логос — всё это есть единое, неслиянное и нераздельное. Бог есть вечность, и вечность есть только Бог. Логос есть Слово, которое предвечно было у Бога, но Слово это и есть Сам Бог, и Слово есть предвечный Сын — не только единоприродная Отцу вторая Ипостась Пресвятой Троицы, но вся сущностная полнота Отца. Бог есть Дух Святой, Дух Эроса, и Дух есть Бог, Любовь — предвечная и вечная благая Воля. Эта полнота Троичности запредельна человеческим постижениям в своей таинственной неслиянности-нераздельности. Всё это — единый Свет и святость неохватимой Божественной Жизни. Бог есть Всё, и Всё есть Свет — безначальное несотворённое Благо, творящее из Себя.

Противоположность Богу — мэон. Мэон — это Н и ч т о омнипотенциальности, непроглядная тьма, несотворённая и бессильная, предвечно захлебнувшаяся собственной омнипотенциальностью, безысходным взаимоистреблением Эроса и Танатоса до всякого акта, на уровне чистых потенций. Мэоническое Н и ч т о абсолютно безблагодатно, непригодно для творчества и не нужно Богу как материал или пространство творчества.

2. Свобода Бога, как она открывается нашему тварному сознанию, есть безызъянно монопотенциальная эротическая Воля к творческому раскрытию Логоса — Абсолютной и всесодержащей Сущности, Воля к тварному (мы подчёркиваем — именно к тварному!) очтоженью Своей сверхтварной сущностной преизбыточности.

Свобода мэона есть тьма омнипотенциального Н и ч т о — безначальное и несотворённое празло, абсолютно пассивное в себе самом, но агрессивно давящее в отношении любого входящего в него творческого начала, испускающее танатическую тьму, чёрную волю к ничто, навстречу возгорающемуся свету Эроса.

Очень близки нашим представлениям образы Света Божия и мэонической тьмы у Якоба Бёме: «Свет благ и имеет мощь; а тьма имеет твёрдость, жесткость и холод»^{^[2]}. Пращур зла — Н и ч т о — не способно объять Света Божия. Творящая мощь Эроса непреодолима. Но тьма зла остаётся как дурная бесконечность бессильной агрессивности на границах Света, ибо она безначальна и потому ей нет конца. Потревоженное небытие высвобождает из своей бессильной агрессивности Танатоса, агрессивную силу антибытия, которое и есть зло. Божественная Жизнь — это не только неукротимая эротическая Воля к логосной самореализации в тварном, не только вечное борение Света с тьмой, оттеснение от Творения танатической агрессии антибытия, но по грехопадении Творения ещё и сдерживание Танатоса внутри падшего мира. Это сковывание и оттеснение антибытия от тварного космоса и сдерживание деструктивной силы антибытия в самом космосе по силам лишь мышце Божией. Сила же эта равна беспредельной мощи Божественного Эроса, Духа Святого, творящей Воли Бога.

Таким образом, вольное самораскрытие Бога в тварном бытии сочетается в Божественной Жизни с охранением Творения и твари от раздавливающей тяжести и леденящего холода антибытия. Это и есть Промысел Божий. Творение Божие меньше Бога, оно есть свет тварный от Света несотворённого, Эрос тварный от Эроса безначального, и оно слабей антибытия, вырывающегося из несотворённой тьмы мэонического Н и ч т о. Творение хрупче зла. Предоставленный самому себе тварный космос погиб бы, был бы пожран Танатосом, втянут чёрной волей к ничто во тьму тотального мэонического развосуществления. Само по себе тварное бытие не выдержало бы разлагающей экспансии сверхтварного антибытия. Поэтому ни Творение, ни тварь не самодостаточны. Мы все в руце Божией, мы сущностно зависим от Промысла Божия. Наше единственное и предельное упование — Неизреченная Любовь Бога к нам, вера в то, что все мы призваны к жизни в Боге, что ни одно тварное дитя Божие не будет забыто Создателем.

Свобода, дарованная человеку при сотворении, была и есть свобода жизни в Боге, свобода творчества в Боге, свобода Любви и доверия Богу в Его заповедях. Свобода же — мы вновь повторяем это — есть всегда и неизбежный риск ошибки, срыва. В этом смысле свобода твари всегда остаётся проблемой. Логика падшего мира не в силах вместить Замысел Божий о Творении, ибо с самого начала это был не рационально-технический проект, а Замысел о Любви. Бессильна логика и перед Промыслом Божиим о падшей твари, ибо и Промысел Божий мотивируется не логикой, а Любовью. Любовь же трансрациональна. Логика неизбежно встречает на своём пути трансрациональность Неизреченной Божией Любви как непреодолимое препятствие, как тупик. Для логики Любовь вообще есть недо-разумение, поскольку разумение здравое, логическое, опирается лишь на то, что обеспечено безопасностью, то есть уже урезано в свободе, втиснуто в рамки необходимости. Рисковать нелогично, логично обходить возможный риск. Любовь же опасна, ибо не может быть наперёд обеспечена безопасностью, не может быть гарантирована от ошибки. Эрос живёт в свободе, а свобода связана с риском. Все накалы экзистенции, все творческие порывы и достижения связаны именно с творящей силой свободной Любви. С логикой же связано существование среднее и серединное, остывшее или остывающее.

Свобода рискованна, но Бог есть именно свобода.

Любовь нелогична, но Бог есть именно Любовь.

Вот почему мы говорим, что логика — самое неадекватное средство богопознания. Лишь вера открывает нам глаза на Премудрость Воли Божией. Лишь вера даёт нам и укрепляет в нас сознание абсолютных ценностей, вечный смысл которых есть Эрос, Любовь. Лишь вера не даёт нам забыть о том, что только в свободе этот смысл и ценности могут быть сохранены.

3. Мы утверждаем непригодность и ненужность Н и ч т о для творчества. Богу нет надобности творить из ничего, ибо Он есть беспредельность Всего, предвечно в Нём содержащегося. Человеку же Н и ч т о вообще не по силам, ибо оно больше тварного, а человек есть Божия тварь.

Отрицая Н и ч т о как материал или пространство творчества, мы не боимся ограничить ни свободу Бога, ни свободу человека. Вполне приемлема для нас сравнительная характеристика Божественного и человеческого творчества у Тиллиха: «Человек создаёт новые синтезы из уже данного материала. Реально это созидание является преобразованием. Бог же создаёт тот материал, из которого могут быть сотворены новые синтезы. Бог создаёт человека; он даёт человеку силу преобразовывать себя и свой мир. Человек может преобразовать только то, что ему дано. Бог созидателен первоначально и эссенциально; человек же созидателен уже во вторую очередь и экзистенциально»^{^[3]}.

Свобода Бога есть всепобеждающая эссенциальная Воля Духа Любви к самораскрытию всесодержащего Логоса, ибо всё, что Бог творит, Он творит из Себя Самого — не из Божественной Своей природы, а из Абсолютной Сущности Слова. Свобода же человеческая есть вольное избрание жизни и творчества в Боге, ибо творчески раскрывая свою тварную сущность, человек обнаруживает в себе богосотворённость. Тварь экзистенциально актуализирует логосную предвечность эссенциальной Божией идеи о ней, о её уникальной роли в Творении, то есть восуществляет малую частицу всесовершенной Божественной Жизни, вечной и вечно творящейся Духом Любви. Духовные силы и духовная инициатива человека, вдохновляемого Эросом, стоят перед неисчерпаемостью логосных содержаний Бога. Это ли не полнота свободы?!

§ 2

ДОЛЖЕНСТВОВАНИЕ

Человеческое творчество иное, чем творчество Божественное. Творчество человека не абсолютно, а относительно, как не абсолютна, а относительна и сама его тварная сущность. Если для Бога небывшего нет, а есть дотварный, совершенный и самосознающий Логос, вольно раскрывающий себя в тварном, то для человека небывшее есть, ибо человек — не Логос, а лишь высшая самореализация Логоса в пределах Творения. Жизнь человека не абсолютна в самой себе, она требует раскрытия, творческого воплощения. Для Бога-Логоса самораскрытие в тварном есть не долженствование, а свободная Воля, не связанная с каким бы то ни было ущербом от нераскрытости. Бог-Логос дотварно (сверхтварно), или «эссенциально» уже есть абсолютное совершенство.

Для человека творческое самораскрытие есть долженствование, категорический императив вочеловеченья, ибо человек по Божию намеренью («сотворим») и по Божию деянию («и сотворил») предопределён к творчеству, хотя в порядке падшей свободы он может отвергнуть творческий путь. Но отвергая путь творческий, человек обречён оставаться ущербным, не состоявшимся, не восуществившим Божией идеи о нём, не приготовившим себя к вечности, не исполнившим своего тварного предназначения. И его перспектива — развозникновение, утрачивание, исчезновение в Н и ч т о.

То, что Бог эссенциально знает о человеке как дотварном логосном содержании, сам человек должен познать в себе экзистенциально как реализованное тварное, как задуманное о нём через восуществлённое им. Подлинная свобода человека есть его духовно-эротическая воля и творческое дерзание совершиться, раскрыть в себе частицу Бога, познать через творящий дух Любви своё родство с Творцом. То небывшее, что заложено в человеке как его логосное первосодержание, есть сокровенное. И оно должно быть явлено в творческих откровениях, оно не просто есть в человеке, но призывает его, томит и манит как дымка неизвестности, как тоска по Любви.

Поднимаясь до религиозного сознания, утверждаясь в Боге верой, человек понимает, что ещё не бывшее для него, творчески его беспокоящее и манящее, есть не только пред-веданное Божиим Всеведеньем, то есть уже сущее в Боге, но и ждущее усилий человеческой свободы для духовного раскрытия в тварных воплощениях. Безбожник ещё может обольщать себя фантазмом творчества «в-себе-и-из-себя», но христианин не может не отдавать себе отчёта в том, что всякое человеческое творчество, всякое духовное свершение — от Бога и в Боге. Христанин понимает, что сам он — от Бога, что как Образ и Подобие Божие он имеет в Боге вечное своё пристанище, что и Бог живёт в нём искрой немеркнущего Духа. «Мы знаем, что мы от Бога» — эти слова Евангелиста Иоанна для христиан аксиоматичны.

Человек ощущает в себе волю к творческому самораскрытию и силу к восуществлению небывшего, но если безбожник полагает, что эта воля и эта сила есть его индивидуальный почин и автономное произволение, то христианину даруется ясное сознание, что всё это в нём есть Воля Божия, Божий замысел о нём. Сам Образ и Подобие, напечатлённые на человеке, выражают Волю Всевышнего, чтобы человек жил в Нём и творящим духом Любви, дарованным ему, извлекал из логосной всесодержательности и восуществлял нечто соразмерное его тварным возможностям, чтобы не только Логос самореализовался, но чтобы и человек реализовал нечто сущностное, что предвечно (сверхтварно) содержится в Боге-Слове, но предназначено именно человеческому раскрытию, должно воплотиться в тварном мире именно через человека. Тут нет ограничения человеческой свободы. Наоборот, это воззвание Бога к человеку раскрыть в Духе Любви своё единственное и неповторимое Лицо.

Творчество есть специфически человеческий, ему одному предначертанный образ жизни в Боге.

СИНТЕТИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ

Духовная жизнь, которая и возможна для человека только потому, что от сотворения он принимает в себя Дух-новение Божие, есть именно и всегда творчество. Никакой иной духовной жизни не бывает. Райский человек был близок Богу как Отцу Живому, но сущностно знать Его, то есть жить в Нём (ведь знание сущностно только тогда, когда оно есть жизнь!), человек мог лишь через третье Лицо Пресвятой Троицы — Дух Святой. Творческая жизнь в Боге-Духе и есть исконно данное человеку знание Отца. Мы верим, что так было замыслено и сотворено Богом, что райская жизнь с Богом и в Боге не предполагалась как жизнь бестворчески-натуральная, что возвращение Святого Духа падшему миру через Иисуса Христа не есть первая и единственная возможность для человека духовно-творчески жить в Боге. Собственно, потому оно и есть возвращение, что дарован Дух инициальным Божественным актом при самом сотворении. Единственной и единственноспасительной стала эта возможность именно для падшего человека и именно в падшем мире. В условиях падшести духовно-творческая жизнь встала перед человеком как абсолютная задача вернуть себя (хотя бы в некоторой степени!) в то со-стояние Любви с Богом, каким оно некогда уже было в утраченном райском бытии. Вот почему вочеловеченье Бога во Иисусе Христе есть центральное и решающее метасобытие всей истории человечества. Однако мы не можем предполагать, что по Замыслу Божию это был единственный путь человека в Дух и духовную жизнь, ибо это привело бы нас к признанию необходимости и даже желательности человеческого грехопадения. Согласуясь с нашей верой в Бога Всеблагого и Всемудрого, мы не можем думать или хотя бы даже только подозревать, что грехопадение предвечно «планировалось» в Божием Замысле Творения, хотя Всеведеньем Божиим оно несомненно пред-ведалось как риск, связанный с человеческой свободой.

Всякой твари предназначены в Творении свои специфические формы жизни в Боге. Земля и небо живут в Боге как духовно и душевно пассивное, хотя и не совершенно бездейственное натуральное присутствие, не имеющее свободы, а подчиняющееся элементарным законам органической и неорганической жизни. Звери и птицы, а также всякая бессловесная тварь, по роду её сотворённая, живёт в Боге чистотой инстинктивной несмысленной души. Человек же предназначен к жизни свободной и духовной, то есть — к творчеству в свободе Духа.

Всё сотворённое Богом имеет своё место, свою ценность и своё достоинство существования: «Не может быть, чтобы все животные и растения были убогими и грустными — это их притворство, сон или временное мучительное уродство. Иначе надо допустить, что лишь в одном человеческом сердце находится истинное воодушевление, а эта мысль ничтожна и пуста, потому что и в глазах черепахи есть задумчивость, и в терновнике есть благоухание, означающее великое внутреннее достоинство их существования, не нуждающееся в дополнении душой человека» (Платонов А. Джан). Парадоксальная глубина этой на первый взгляд языческой... друидской мысли Платонова в том, что душа мира — душа растений, душа звериная — имеет своё богоданное достоинство и действительно «в дополнении душой человека» не нуждается. Душа мира, несмысленная душа твари, нуждается в духе, в одухотворении человеческим Эросом, ибо без него и благоухание терновника, и задумчивость черепашьих глаз напрасны... без него мировая душа равно-душна, покинута и забыта в ничтожестве бездуховности, безэротичности. И убожество падшей земли, приносящей «терния и волчцы», и страдальчески грустные глаза твари, терзающейся в гибельном круговороте «вечного возвращения», есть именно «притворство»... неистинность, «временное мучительное уродство», изувеченность Творения бессущностностью, подавленность всего и вся временем-к-смерти. А за всем этим — грехопадение человека, который по Образу и Подобию обязан одухотворением всей твари и всему Творению, обязан душе мира творящим духом Любви, полученным от духновения Божия. Во-одушевление, то есть пробуждение мировой души, её отрешение от безжизненного равно-душия, возможно только как восуществление в духе Любви, а значит, только — через человека.

Как центр и синтез Творения, как малый космос, человек сочетает в себе все формы тварной жизни: натуральную, по элементарным законам (как прах земной, из которого сотворён), душевную, по чистоте и несмыслию (как тварь по роду её), духовную, по духновению Божию (как Образ и Подобие Бога в полноте тварной свободы и творческих сил). «Веления Бога вызывают к бытию различные части тварного мира. Но человек — не часть, потому что личность содержит в себе всё...»^{^[4]} Синтетичность тварной сущности человека нисколько не дробит его уникальное человеческое предназначение, ибо и человеком становится он лишь от духновения Божия, а до тех пор остаётся ещё только прахом земным, подчинённым необходимости, и душою несмысленной, подверженной инстинктам. «Человек — не кентавр, но в полной мере человек. Мы сможем понять его, зная, что, с одной стороны, во всём человеческом, включая мысль, есть нечто, принадлежащее общей природе живых существ и лишь из неё познаваемое, и что, с другой стороны, нет ни одного человеческого свойства, целиком принадлежащего общей природе живых существ и познаваемого лишь из этой природы»^{^[5]}. Бубер прав — даже мысль ещё не отделяет человека принципиально от других существ живой природы. Мысль есть свойство, «принадлежащее общей природе живых существ», хотя по сложности человеческое мышление несопоставимо с мыслительным аппаратом даже самых высокоразвитых природных существ. Непреодолимую черту между человеком и остальной тварью природы полагает не мышление, а Дух. Человек духовен. Он имеет от Бога Эрос, «дыхание жизни», он способен к Любви. Из всей твари один только человек имеет Дух, и назначение человека заключено именно в Духе, в непосредственном Богодухновении, придающем всему человеческому составу черты Образа и Подобия Божия. Действительно, нет ни одного человеческого (но человеческого!) свойства, которое целиком принадлежало бы «общей природе живых существ» и познавалось бы «лишь из этой природы». Как истинный человек, то есть как персона, как личность, он познаваем не по подобиям материальной природе, а по подобию Богу-Духу. Только духовная жизнь — этот третий и высший тип жизни — характеризует истинность человека, определяет его как уникальную тварную сущность в её принципиальном отличии от всех иных тварных сущностей. Сыновная и духовная Ипостаси Бога — второе и третье Лица Пресвятой Троицы — имеют отношение только к человеку и раскрываются только для человека. «...почему для сотворения человека вместо простого повеления земле — как было для животных — понадобился Совет Трёх? (Речь идёт о Превечном Совете в недрах Троицы, о котором говорилось в главе «Пресвятая Троица». — Примеч. авт.) Потому что для человека — существа личного — требуется утверждение личного Бога, образом Которого он будет становиться»^{^[6]}.

Дарованным ему Эросом, способностью и волей к Любви, человек поднимается над безличностью всей остальной тварной природы. Для него одного Бог может быть личным, он один способен чувствовать Бога эротически, то есть не как безличную высшую силу, которая диктует необходимость, а как абсолютную всесодержащую Личность, Которая любит и дарует свободу. Человек единственный во всём Творении наделён способностью свободно любить Бога, со-стоять с Богом во взаимной и свободной сыновно-Отчей Любви. Ему дан уникальный дар быть, пусть и в малой мере, «отражением» Бога, Его свободным подобием по творящему духу Любви. Не реализуя своей духовно-эротической потенции к творчеству, человек разуподобляется Богу, перестаёт быть Его «отражением», Его тварным подобием, лишает себя жизни в Боге-Духе, ибо Дух есть свободный Эрос. Дух как свободный Эрос дарован только человеку. Несмысленная звериная душа не ведает Эроса, она может быть способна на могучую инстинктивную привязанность, но не знает духа Любви как всемогущего и свободно творящего. Не сотворяя Любви, человек ничего не восуществляет и не восуществляется сам, то есть утрачивает себя как сущность, как личность, как свободного тварного сына Божия. Он перестаёт жить в Боге как человек, опускается на непредназначенные ему уровни низших или даже элементарных тварных существований, соглашается стать элементом естественного порядка природной необходимости, то есть впадает в состояния безличнные, безэротические, недочеловеческие. Как духовный завет, как дар свободного Эроса, творчество есть не частная способность или индивидуальная черта наряду с другими, но сама суть человеческой тварности, сама Божия идея о человеке как синтезе и центре Творения.

Творчество есть тварная сущность человека, его неотменимое человеческое Что.

РОДИТЬСЯ СВЫШЕ

Спасение стало центральной проблемой человека, его насущнейшей целью в падшем мире. На тварную сущность его было совершено покушение, и сам человек оказался соучастником этого преступления. Сатана покусился на Образ и Подобие Божие в человеке. Прельстив людей лживым посулом, сатана заразил первосущность ядом бессущностного, впустил в свет тварной эротической первозданности танатическую тьму, чем страшно ослабил в человеке дух Эроса, подорвал то высочайшее качество человечности, которое св. Иоанн Дамаскин называет дерзновением к Богу, а мы называем духовно-эротической волей. Когда мы говорим, что творчество есть путь к Спасению, это звучит несколько нелепо, как если бы мы, например, сказали: «Чтобы спасти жизнь — живи!» Творчество есть путь к Спасению просто потому, что только оно есть духовная жизнь, то есть единственный человеческий путь к Богу, единственный человеческий образ жизни в Боге. Ведь творчество и есть дух, напряжение духовно-эротической воли, свободное сотворение Любви в некоем из бесчисленных её проявлений. Всякое творчество есть Любовь, и всякая Любовь есть творчество, Эрос, восуществление. Не бывает Любви без духовно-творческого усилия, не бывает творчества без Любви. Безлюбовных, безэротических, то есть нетворческих путей к Богу нет, и бездуховная жизнь в Боге невозможна для человека. А раз нет для человека бездуховной жизни в Боге, значит, нет для него вообще иной человеческой жизни, кроме жизни духовной, ибо ж и з н ь только в Боге, а что не в Боге, то б е з ж и з н и е. Спасение — вернуться в Бога, восстановив себя как свободную духовно-творческую сущность в Образе и Подобии Творца.

Конечно, человек может пытаться успокоить себя, рассуждая так: «Я ведь могу жить в Боге как пассивное натуральное присутствие, подчиняющееся элементарным законам по роду земли (прах земной), или несмысленно-душевно, как звери и птицы, по роду их». Но такое самоутешение есть самообман. Бог не предназначил человека ни к жизни камней, ни к жизни растений, ни к жизни животных. Бог не ограничил человека инстинктивной жизнью, целиком подчиняющейся природной необходимости. Бог потому и поставил человека царём мироздания, что желает видеть его эротически вдохновенным творцом в свободе духа. Свою абсолютную Волю Бог недвусмысленно выразил в Высочайшем решении: «сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему». Бог желает, чтобы человек жил с Ним и в Нём, как Его Образ и Подобие, то есть как духовно-свободная сущность тварной природы. Поэтому не желать исполнить Волю Божию, уклоняться от жизни в Боге есть тягчайший грех. На языке абсолютных ценностей это означает не желать жить по-человечески, а на языке реалий падшего мира — не желать спастись.

Только творчество удерживает и сохраняет человека в Образе и Подобии Божием, ибо всякий подлинный акт творчества есть Любовь и свобода, то есть исполнение предвечного Божия Замысла. Нигде, кроме как в творчестве — будь то творческий акт половой Любви, акт святости или милосердия, акт художественного или познавательного творчества, — нигде не собирает и не манифестирует себя во всей полноте черт Образ и Подобие, в котором сотворён человек. Творчество есть прямое противоположение очтоженья ничтоженью, духа Эроса — бездуховности Танатоса, предельное напряжение силы воли к сущности против раздавливающей тяжести бессущностного, максимальное и в то же время единственно непризрачное сопротивление тварного что наступлению тёмных потенций ничто.

Творение Божие неостановимо. Оно началось и продолжается в своём неуклонном становлении. Оно не кончится никогда, ибо неисчерпаем в логосном содержании и вечен в творящей Воле Эроса сам Творец. Один из аспектов этой вечной творящей Воли есть продолжение Творения через творческую потенцию человека. Дарованной ему силой духовно-эротической воли человек извлекает новую тварную сущность из заложенного в нём предвечного логосного содержания. Это логосное содержание и есть тварная сущность человека, которую он получает от Бога, а познаёт и раскрывает в собственном творчестве.

В условиях падшего мира человек не только познаёт и раскрывает, но восстанавливает и защищает свою тварную сущность, как была она замыслена и сотворена Богом, отстаивает её от покушения сатаны. До грехопадения (мы лишь гадательно можем судить об этом) человеку не приходилось восстанавливать и отстаивать свою тварную первосущность, ибо она не была ещё повреждена. Человеку не нужно было спасаться, ибо в нём не бродил и его не разрушал яд бессущностного. Но с вхождением в человека запретного знания ничто пустило в нём гибельный росток, стало раковой клеткой, стремящейся пожрать здоровую человеческую сущность. Грехи и пороки человека есть результат танатической деструкции, разрушительной работы в нём яда бессущностного. Материя греха есть огрублённая, оплотнённая злом, разъедаемая ничтоженьем и омертвевающая во времени-к-смерти духовно-эротическая ткань. Те области человеческой сущности, которые подверглись некротическому действию ничтоженья, образуют в человеке танатические пустoты; чем больше эти пустoты, тем порочней человек, тем сильнее в нём сама склонность к пороку, ибо Танатос не останавливается никогда в своей тёмной экспансии, неизбежно пожирает (отрицает) всё, что не оказывает ему сущностного, то есть утверждающего, духовно-эротического сопротивления.

Человек, первоначально предназначенный к созиданию нового, не-бывшего тварного, встал перед великой задачей и великой трудностью вос-создания не-ставшего в самом себе. Творчество сделалось для человека дважды долженствованием: не только исполнением предначертанного ему Богом назначения, но и восполнением ущерба, который он нанёс самому себе и всему Творению, ослушавшись Отца и поддавшись сатаническому искушению.

Сотворённый высоким, но павший, человек должен вновь со-твориться, то есть духовной волей к сущности и силой веры в Бога со-вершить себя, в меру собственных тварных сил подняться до того Образа и Подобия, в котором был первоначально замыслен и сотворён. Христово воззвание: «Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный!» /Мф. 5, 48/ менее всего может быть толковано в том смысле, что человек должен сравняться в совершенстве с Богом, ибо ни-что и никто не в силах достигнуть Божественного совершенства. Надобно стремиться к усовершенствованию, но само это стремление содержит в себе как основополагающий аспект: быть совершённым, то есть совершиться, состояться, восстановить свою богосотворённую сущность, вспомнить свою первоначальную духовную природу, осознать, что, как люди, мы — не от материи, не от плоти, то есть не от «праха земного», из которого слеплены, а от Духа Любви, от «дыхания жизни», которое вдохнул в нас Господь! Вспомнить и не забывать, что только это и проложило грань между нами и всей прочей тварью, только это и сделало нас людьми, тварями по Образу и Подобию Божию. Это и есть призыв осознать и прояснить в себе Образ и Подобие Божие, искалеченные и помрачённые ничтожащей властью бессущностного.

Благодатные дары есть дары Духа Святого, дары Любви Божией, и спосылаются они человеку не просто для делания, но для духовного делания, ибо только духовное делание, делание в Любви и по Любви, есть творчество. Только духовное делание спасает и теплит в человеке духновение Божие, возвращает его к тварной изначальности, восстанавливает и укрепляет в нём внутреннего человека, который, собственно, и есть Образ и Подобие Божие.

Богоявление во Христе раскрывает всю грандиозность творчества как духовного делания в Любви. Для падшего мира и падшего человечества явление Христа есть несомненно центральное событие, уникальное в своей единственности и ни с чем не сравнимое прямое со-бытиe с Богом, подлинное вхождение в историю метаистории. Самораскрытие Бога в Иисусе Христе было и навечно остаётся Вочеловеченьем Бога, через которое вновь освящена после грехопадения тварная сущность человека.

Вселенский урок вочеловечившегося Бога есть урок вочеловеченья в Сыне. Этим актом Божественного творчества человек вновь усыновляется Небесному Отцу и, более того, получает уверение, что он может восстать из падшести своей. Через Иисуса Христа блудный сын-человек обретает возможность вернуться в лоно Отца.

Человеческая судьба Бога-Сына даёт миру непрямое, но абсолютно неопровержимое откровение о творчестве во Спасение. Иисус-человек не творил никаких предметно-культурных ценностей, как вынуждена классифицировать плоды творчества человеческая культура. Но жизнь и служение Иисуса были единым и беспрецедентным по духовной мощи творческим актом, духовным деланием. Иисус-человек сотворил величайшие ценности Любви, Милосердия, Назидания и Жертвы. Он духовно пережил весь мировой трагизм как свою личную судьбу, как личную трагедию. В Нём восплакали все страждущие, возопила о Спасении вся тварь земная. Его кровью — кровью бичевания, коронования тернием, наконец, кровью Голгофы — изошла в землю вся невинная кровь, когда-либо пролитая и когда-либо ещё прольющаяся. Кенозис Бога в Сыне раскрыл для Творения новое в Боге-Отце, воплотил не бывшее ещё дотоле тварно раскрытым, но предвечно обитавшее в Абсолютной Сущности духовное сокровище Любви Бога к человеку и Самопожертвования Божия во имя человека.

Духовное делание Иисуса Христа есть двойственный акт: акт нового самораскрытия Сущности Бога в кенозисе и акт духовно-творческого раскрытия сущности человека в теозисе (qšosiz — греч. обоженье). В Иисусе Христе одновременно вочеловечился Бог и обожился человек, ибо то, что совершил Иисус Христос, он совершил двояко — как Бог и как человек. Здесь особенно важно оберечься уклона к монофизитству, потому что если считать, что Иисус Христос был только Бог в человеческой оболочке, то духовное творчество человека отсутствует и тварная сущность человека не получает освящения. Но таинственная суть явления Иисуса Христа именно в том и заключается, что Он был не только целостный Бог в облике человеческом, но и целостный человек в Образе и Подобии Божием. Христос явился совершенно Богом, но Иисус стал совершенно человеком. Через Иисуса падший человек обожился, стал уже не просто человеком, а Богочеловеком, смог понести в себе не только тварную свою сущность, не только восуществлённую идею Бога о человеке, но и сам Логос — сущность Божественную и сам Эрос — Неизреченную Божию Любовь.

Ради Любви Слово стало плотью.

Ради Любви к твари умалился Бог.

Ради Любви к Богу возвеличилась тварь.

Это была и есть одна Любовь, единый Богочеловеческий Эрос. Один единственный раз, но навеки освятив человеческую природу, через вочеловечившегося Христа, принял Бог образ человеческий. Один единственный раз, но навеки приняв освящение свыше через Иисуса, человек понёс в себе Бога. В этом грандиозном, решающем метасобытии истории естественный порядок материи и природной необходимости был преодолён сверхъестественным порядком свободы и творящего духа Любви. Воскресение Христово — это прямое вхождение вечности в мир времени-к-смерти. Оно совершилось как творческий акт кенозиса-теозиса, в результате которого Творение навечно обогатилось новым небывалым духовным сокровищем, сокровищем восторжествовавшего Эроса: предельным снисхождением Бога и предельным восхождением человека. Судьба Иисуса-Богочеловека и есть откровение о духовном творчестве как Спасении через Любовь — о том, что на вершинах духовно-творческих, через напряжение всех тварных своих сил к сотворению сущности, человек не только раскрывает своё богоданное тварное что, но и познаёт в себе присутствие самого Бога как беспредельной человечности. В Иисусе-Богочеловеке вновь утверждается изначальная, для падшего мира невозможная, но паки грядущая близость Бога и человека — по выражению Бердяева, «прорастание человека в Боге и Бога в человеке».

Мы далеки от мысли гипостазировать грехопадение, утверждать его необходимость для откровения Бога в Сыне. Мы верим, что Премудрость Божия знает бесчисленные пути самораскрытия во всех Лицах Пресвятой Троицы: Отце, Сыне и Духе, что Богу не нужно грехопадение человека для полноты самораскрытия. Но грехопадение произошло, и самораскрытие Бога в Сыне, как оно совершилось в истории, есть действие Премудрости Божией, высочайшее любовное попечение Творца о падшей твари во имя её Спасения. Бог раскрылся в земном вочеловеченье Сына, в духовно-творческом акте Его самоотречения и жертвы, чтобы очистить, одухотворить и вновь освятить тварную природу человека, чтобы указать, хоть и не прямо в назидании, но неопровержимо в примере, что путь человека к Спасению лежит через Эрос духовного творчества, через напряжение тварных сил для распрямления в себе Образа и Подобия Божия как первоначальной и единственной человеческой сущности, для реализации Любви как единого смысла конкретных содержаний. Все творческие темы мира, все творческие нивы, на которых может трудиться человек, — все они, требуя разных способностей, восуществляя различные конкретные содержания, реализуют единый вселенский смысл, смысл Любви. Всё, что человек творит, он творит Любовью — свободным избранием и духовной силой Эроса. «...должно вам родиться свыше. Дух дышит, где хочет...» /Иоан. 3, 7–8/ — так сказал Иисус Христос, и это значит, что в мире плоти, в котором сеется эго, а всходит ненависть и злоба, человеку необходимо второе рождение, рождение сущностное, рождение в духе Любви.

Родиться свыше — это значит открыть в себе дух Любви, дух эротический, познать сердцем, а потом сознать и умом, что восуществляется только то, что творится духом, а духом творится лишь то, что движется Любовью.

Родиться свыше — это значит родиться в Боге, найти себя в Божественном Эросе как любимого и предназначенного к Любви сына.

Родиться свыше — это значит узреть простую и почти непостижимую для падшего мира истину: там, куда устремляется творящая сила Эроса, где напрягается духовно-эротическая воля, там начинается творчество, там дышит дух.

Понять, что Бог там, где творчество, и что единственная творящая сила есть Дух Любви — это и значит родиться свыше, то есть исповедать Истину, что Бог есть Любовь.

Рождение свыше есть обретение Истины Духа Божия. Дальше следует путь в Истине, путь в Боге, путь духовно-творческий.

Если до явления в мир Иисуса Христа у человека, жившего в Законе, ещё могло быть сомнение в оправданности духовного творчества, в самом праве падшей твари на свободу духа, то Христово воззвание к человеческому сердцу, к свободе избрания и дерзания в духе (ведь проповедь и страдания Иисуса-Богочеловека есть беспримерное духовное дерзание!), сама земная судьба Иисуса Христа, ставшая единым актом Любви, Научения, Милосердия, Самоотречения, указала и продолжает указывать человеку на духовное творчество как на единственный путь к Спасению. У человека нет иного пути, нет иного средства сущностной борьбы со злом ничтоженья. Зло может быть преодолено лишь положительной творческой силой — в этом бердяевском утверждении раскрывается Истина искупительной судьбы человека в падшем мире. Пробудиться к творчеству и означает родиться свыше.

НАПРАВЛЕНИЕ ВОЛИ
(призвание)

Историческое христианство чаще всего противопоставляло творчество Спасению. Оно как будто забыло, что первые христиане, ученики Христа, стали святыми Апостолами духовного творчества, духовного делания. Деяния Апостолов, послания Апостолов, их проповеднические странствия, мученичество и самозаклание во Имя Господне — всё это цепь великих актов свободного духовного творчества, творчества в Боге, в Любви к Богу и во Славу Бога. В их апостольском пути ими двигал не формализм послушания, а огненный дух Любви ко Христу и несокрушимая сила веры. Их апостольское призвание, как и любое призвание, не есть исполнение приказа, но свободное избрание, ибо Иисус Христос не приказывает им, а лишь призывает и напутствует на творчество проповеди, указывает путь Истины. Каждый из Апостолов в отдельности и все они вместе сотворили в падшем и взыскующем Спасения мире великое творческое дело, дело духовное и свободное, дерзновенное дело Любви.

И тем не менее история христианства знает творчество в его преобладающей части неосвященным, смотрит на него (за исключением некоторых видов церковного творчества) как на что-то сомнительное и опасное, часто даже вредное для дела Спасения. Но смирения и послушания, проповедуемых Церковью, слишком мало для человека, в котором жив свободный дух Эроса. В человеке бушуют и ищут удовлетворения такие могучие силы, которые нельзя смирить системой запретов. Силы эти всё равно находят выход, и если это не выход духовно-эротический, благодатный, творческий, то это выход бездуховно-танатический, безблагодатный, разрушительный. Нельзя подавить стремление человека к эротическому наслаждению полнотой жизни! Нужна вменяющая проповедь о духовно-творческой природе Эроса и эротического наслаждения. Нужна проповедь о творящем духе Любви. И эта проповедь должна прозвучать в Церкви, излучиться от Церкви как Свет от мистического тела Христова, проясняющий абсолютное значение Любви не только как образа взаимных отношений между человеками, но и как универсального эротического смысла всякого богоугодного делания, как творчества на любой ниве.

Необходимо воспитание в человеке духовно-эротической воли к сущности, к что. Ведь творчество потому и есть категорический императив Спасения, что смысл творчества эротичен, то есть благодатно связан с Духом Божественного Эроса. Любовь к Богу нельзя замыкать в стенах Церкви и монастыря. Бог есть прежде всего Всевышний Творец мира, а потом уже Всевышний Учредитель Церкви. Если Церковь есть средоточие Любви к Богу и Богообщения, то потому, что в литургической жизни совершаются духовно-эротические творческие таинства, устремляющие человека к Богу. Подлинная литургическая жизнь осуществляется не в законническом распорядке обряда, а в свободе творческого движения, во вдохновении Эроса, в Любви. Наслаждение молитвой есть наслаждение духовно-эротическое, творческое. Оно приходит как ощущение восуществления в Любви. И всякое наслаждение в мире, если оно порождено напряжением духовно-эротической воли, есть творческое восуществление в Любви к Богу, ибо Бог есть Любовь всякая и всяческая. Дух Эроса Божия беспределен в тварности и за её пределами, а эротический дух человека вездесущ в тварном космосе: «...и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рождённым от Духа» /Иоан. 3, 8/. Питающий источник духа человеческого в Духе Божием, он трансцендентен. Дух приходит к человеку во вдохновении, и дух покидает человека с иссяканием вдохновения. Где и чем может вдохновиться человек, о том ведает дух, а человек узнаёт это по самому вдохновению, по напряжению в себе духовно-эротической воли. От силы этой воли зависит судьба вдохновения — будет ли оно распылено и трачено впустую или приведёт к акту творческого восуществления и тогда даст подлинно плодоносное эротическое наслаждение.

Творчество в истории христианских Церквей чаще всего понималось как дело мирское и оттого нечистое (иконопись составляла одно из редких исключений), причём в сферу творчества недифференцированно включалось всякое человеческое делание. Но человеческое делание в этом мире может быть не только творчеством, не только эротическим восуществлением. Оно может быть и танатическим разложением. Делание может сеять ничтоженье, а может быть борьбой с ничтоженьем и победой над ним. Всё зависит от духовного состояния человека, от того, как в нём решается неизбежный эро-танатический конфликт. Бердяев называл это «ноуменальным направлением воли». Человеческая воля может быть воспламенена Эросом, и тогда она утвердительна, направлена к сущности, к ноумену, а может быть порабощена Танатосом, и тогда она отрицательна, направлена против ноумена, против сущности.

Если человек оледенён безбожием, подавлен танатической бездуховностью, то воля его неизбежно принимает гибельное антиноуменальное направление, заходит в тупик омнипотенциальной вседозволенности. Тогда человеческое делание приносит зло, разлагает сущности, способствует расползанию ничтоженья. Сеятель ничтоженья — Танатос, семя ничтоженья — эго, а всходы ничтоженья — душевная пустота и скука, злоба и разрушение, то есть тот же Танатос, то же самое эго, только разбухшее ещё больше в своей ненасытности, ещё больше потеснившее сущность бессущностным алканием.

Если же дух воспламенён верой в Бога, то воля человека есть воля ноуменальная, монопотенциальная эротическая воля к сущности. И тогда делание его свято, тогда оно есть очтоженье, творчество, путь в Истине. Сеятель очтоженья — Эрос, семя очтоженья — анти-эгоистическое дание бытию, преодолевающее эго, а всходы очтоженья — творческое цветение, всё тот же Эрос, Любовь, сотворившая новую сущность и наслаждающаяся ею.

Путь аскезы и святости тоже путь духовно-творческий, а не формально-послушнический. Само послушание заветам аскезы должно быть целодуховно пережито как вдохновение, как восторг и экстаз, как исполнение призвания свыше. Замечательно пишет об этом С. Булгаков: «Даже самые аскетические пути, на которых как будто устраняется ответственное самоопределение и заменяется послушанием, избираются свободно и — дерзновенно. Подвижник, уходящий в пустыню или оставляющий мир для обители, отдающий себя старцу на полное послушание, совершает акт творческого избрания и ответственного самоопределения. ...И аскетизм в его наиболее решительных формах предполагает в своих исходных решениях самую напряжённую активность и самоопределение, как в слышании своего внутреннего зова, так и в последовании ему. ...Ибо духовное начало в нас есть не только противоборствующее греху, но и творческое, жизнеподательное»^{^[7]}, и в другом месте: «Нельзя не видеть, что путь героического аскетизма в отшельничестве или монашестве или же во вдохновенном послушании в своём осуществлении имеет характер творческого дерзновения... является актом в полном смысле свободным и даже самочинным. ...Истинное монашество — дерзновенно, ибо является образом личного творчества, наряду со всякими другими его образами»^{^[8]}. Таков духовный взгляд на аскезу. Так творили и переживали аскезу все великие аскеты христианской истории. Лишь как путь духовно-творческий аскеза даёт сущностные плоды. Надежда стяжать на путях аскезы духовное сокровище святости способом формального применения к себе аскетических правил есть надежда пустая и упование фальшивое. Именно поэтому на земле так же мало истинных святых среди аскетов и истинных монахов среди обитателей монастырей, как, например, истинных художников среди океана живописцев.

У архимандрита Киприана читаем: «...вопрос об аскетизме и нравственном усовершенствовании, когда ему придаётся характер не только отрицательный, т. е. не только отказа от чего-то и неделания, а, наоборот, когда он ставится в русло общего творческого потока человеческих духовных дарований, то и сама колючая проблема о взаимоотношении творчества и спасения (аскетики) перестаёт быть такой непримиримой. Все духовно-производительные способности человека должны рассматриваться только в общем контексте творческого дара, от Бога ему данного, а самый этот дар должен исходить из любви и в ней почивать»^{^[9]}. Всякое призвание — благодатный дар от Бога, дар Духа Святого — требует себе служения, то есть Любви и преданности, «священной жертвы» (Пушкин). Всякое служение взыскует соответствующего призвания, Божия дара. При-звание есть притягивающая сила Эроса, призвание призывает к Любви. В «Эннеадах» Плотин, рассуждая о горнем отечестве, которого достигает истинный философ, говорит: «Его (горнее отечество. — Примеч. авт.) достигает тот, кому от природы присущ философский эрос, кто с самого начала есть настоящий истинный философ»^{^[10]}. По призыву Эроса к тому или иному свершению, к тому или иному виду деятельности, человек узнаёт своё призвание. Призвание есть Божий призыв через дарование Любви. Здесь проступает один из самых восхитительных, самых таинственных и волнующих парадоксов всей человеческой экзистенции — Любовь требует Любви. Дух Святой, который есть Любовь, Божественный Эрос, подаёт человеку благодатный дар и ищет в человеке ответа, напряжения духовно-эротической воли, навстречного движения Эроса тварного Эросу Божественному. Лишь те, кто служит открытому в себе дару Божию, кто целодуховно переживает избранный путь как призвание свыше, как вдохновенное служение по Любви — лишь они способны сотворить в себе и в мире новую сущность, новую духовную ценность.

Призвание есть Любовь и служение Любви, поэтому оно всегда связано с отречением. Эрос призвания есть направленный и призывающий луч Божией Воли, он высвечивает в человеческой глубине Божию идею о конкретном человеке, которому спослано конкретное призвание. Эрос призвания диктует сужение внешнего горизонта экзистенции во имя её углубления во внутренние пространства духовных избраний. Будь то затворничество философа или учёного, келейная схима монаха или самозаточение художника в его мастерской, будь то самоотвержение ради служения любимому человеку, ради воспитания детей, ради общественного поприща или дел милосердия — любое служение есть одновременно и отречение. Оно принимается не как необходимость, а как свободный выбор Любви. Призвание переживается как «...одной лишь думы власть, одна, но пламенная страсть» (Лермонтов), как страстный порыв тварного Эроса навстречу призывающему Эросу Бога. Призвание есть зов свободы и освобождение, а не принуждение и вынужденность. Призвание переживается духовно-эротически, а не формально-законнически. Служение совершается как путь сущностного самораскрытия, как единственно возможный и единственно желанный способ восуществления своего уникального тварного что. Отречение по призванию — та самая пушкинская «священная жертва» — никогда не переживается как жертва, ибо оно и не есть жертва, но великая и вдохновляющая милость Любви.

Всякое же служение не по призванию, в том числе и служение монашеское, заводит в тупик бессущностного. В таком законническом служении нет вдохновения, нет эротической воли, оно не реализует, а насилует личность, потому что личность есть сущность, а сущность реализуется только через Любовь. Толстовский «Отец Сергий» есть глубокое прозрение бессущностности формальной, по рассудку принятой аскезы, разоблачение бесперспективности нетворческого, законнического отношения к избранию пути, тупиковости служения не по призванию.

НЕ ДАТЬ ПОБЕДИТЬ СЕБЯ

Вновь повторим то, что уже было нами сказано, — Творение есть Эрос Творца. Божественный Эрос включает в Себя не только наслаждение Сверхбытия давать бытие, но и наслаждение давать наслаждение бытию. Творец наслаждается наслаждением твари. Бог даровал человеку эротический дух и свободную волю как ценность и залог высшего наслаждения по Образу и Подобию Своему, наслаждения творчеством, наслаждения восуществлением, данием. В падшем мире творчество, не утратив своих вечных назначений, приобрело ещё одно значение, важнейшее, существеннейшее именно для падшего человека и падшего мира. Оно оказалось единственным не фиктивным средством против зла и стало дорoгой к Спасению, ибо Спасение человека в том, чтобы восстановить и укрепить в себе повреждённую злом первотварную сущность, то есть дать в себе место Богу, Его первоначальной Воле, Его предвечному Замыслу о человеке как Образе Своём и Подобии.

Мы говорили уже и вновь повторяем: Спасение человеческое не в окончательном одолении зла ничто, ибо ничто есть Танатос, слепая воля к разложению сущности, к ничтоженью. Зло больше и сильнее человека. Оно входит в тварное бытие из тьмы несотворённой мэонической свободы и потому одолимо лишь силой превышающей, то есть равнонесотворённой и безгранично всеблагой мощью Бога, Его Эросом, Его Крепостью, Его превозмогающей мышцей. Человеческое же Спасение есть Бог и путь в Боге — максимально возможное духовное противление злу ничто, предельное неподчинение ничтожащей воле Танатоса, максимальная актуализация в себе Эроса, силы воли к сущности, к что. Это путь духовного творчества, восуществление себя в духе Любви. Это возжигание в себе и мире такого духовно-эротического огня, при свете которого зло уже не сможет прятаться в бесчисленных серединных формах частично бессущностного. В это свете Танатос вынужден будет явиться в последней ярости антагонизма, в максимальной, ничем не прикрытой воле изничтожить сущность до конца, угасить дух, задуть эротический огонь. В предельной духовной мощи свободного творческого человека, в предельном противлении его тварного что разлагающей воле к ничто, в последнем мученичестве праведников во Имя Господне только и может вызреть Апокалипсис. Сила противления человеческого духа злу ничто есть сила творящего духа Любви, Эрос, превозмогающий деструктивную волю Танатоса. Царство Божие стяжается Любовью.

Спасение человеков в том, чтобы Царство Божие настало, чтобы Иисус Христос — совершенная Красота и Неизреченная Любовь — явился в Силе и Славе. Только с Его пришествием совершится последняя победа Господа над сатаной, вечности над временем, сущности над бессущностью, абсолютного Что Бога, а тем самым и тварного что человека, над угрожающим Творению танатическим ничто. Спасение человеков — не в прямой победе над злом, а в уготовлении этой победы, в спрямлении путей Спасителю, в приведении падшего мира к моменту Истины, когда Бог очистит Творение Своё от зла. Человек должен защищаться от зла в самом себе, защищаться Любовью, которая есть творчество. Он должен идти к Спасению путями Эроса. Эрос твари не должен сломиться под раздавливающей тяжестью Танатоса.

Гениальное пророчество о духовно-творческом предназначении человека и о Спасении через Эрос творчества (в данном случае — через творчество Любви человека к человеку) находим мы в стихе-тосковании Фёдора Тютчева по умершей возлюбленной. Вот две последние строфы этого стиха:

По ней, по ней, свой подвиг совершившей

Весь до конца в отчаянной борьбе,

Так пламенно, так горячо любившей

Наперекор и людям, и судьбе, —

По ней, по ней, судьбы не одолевшей,

Но и себя не давшей победить,

По ней, по ней, так до конца умевшей

Страдать, молиться, плакать и любить.

Женщина, о которой говорит поэт, совершила творческий подвиг половой Любви, но и всякое творчество есть подвиг Любви, всякое творчество есть служение абсолютной ценности Любви. Творчество есть глубочайшая интимность человека — интимное со-бытиe с Богом. Это со-бытиe и может совершиться только как интимность в духе Любви. Всякий творческий (но творческий!) акт, даже акт артистический, совершающийся на виду у многих, предполагает интимность и потому отрешённость, погружённость в духовное со-бытиe творца с Творцом. Всякое творческое (но творческое!) со-бытиe — будь то научное открытие, художественное произведение, артистическое достижение, дерзновение на социальном поприще, подвиг милосердия или служение святости — порождено духом Эроса, именно духом, а не плотью. Всё это есть моменты со-бытия человека с Богом, со-бытия, которое таинственно совершается через творящий дух Любви. Плоть, падшая в сугубость, не знает духа, не ведает Эроса в вечности, а только ненасытное и истребительное эго во времени-к-смерти. Человек никогда не может быть со-бытиен Богу судьбою сугубой плоти. Со-бытийствовать Богу человек может только творящим духом Любви, и потому только духовная судьба его со-бытийна Творцу. Подлинно со-бытийны и могут быть названы в полном смысле слова событиями лишь моменты духовной судьбы человека. Сугубая плоть не знает со-бытийности. То, что Эрос захватывает и плоть, отнюдь не означает, что Эрос есть атрибут плоти. Наоборот, Эрос может сделать плоть своим атрибутом, может сойти на плоть, одухотворить и возвысить её, сделать экстатическим со-бытием, ибо дух всегда одухотворяет и возвышает (об этом подробно будет сказано ниже).

Дух Эроса человеческого не всесилен, ибо это не всемогущий Божественный Эрос, но и он способен одухотворять и преображать, прорываться мгновениями сквозь время к вечности. Да, человек не в силах один, без Бога, «одолеть судьбу», победить предельное зло смерти. Но он в силах не дать себя победить, не подчиниться злу, не сделаться его игрушкой, не превратиться в чёрную дыру ничто, через которую время-к-смерти вымывает и уносит в никуда всё сущностное.

ОБНАРУЖЕНИЯ НИЧТО

ТРАНСЦЕНЗУС
(истинная и ложная имманенция)

Ничтоженье сущности всегда совершается как охлаждение эротического духа в танатической стихии мира, как оплотнение (в смысле замыкания в сугубой плоти), углубление пропасти между материей и духом, претерпевшими инициальный разрыв в богоотпадении. Сущности целодуховны и вечны, ибо Абсолютная Сущность есть предвечный Бог-Дух. Духовна и вечна была первотварная сущность человека. Её ничтоженье началось с грехопадения. Ложью сатаны и грехом человеческим совершился первоначальный разрыв духовного и плотского начал. От тех пор ничтоженье прогрессирует как всё большая акцентуация сугубой плоти, отдаление духа от впавшей в бездуховность материи, нарастание в человеке обездуховляющих процессов материализации: охлаждения во времени и грубого овеществления в плоти мира сего — процессов танатических, противоположных накаляющим и расплавляющим процессам вдохновения. Дух есть свет и горение Эроса — в-духновение, или, иначе говоря, вдохновение. Вечность есть непрерывный эротический свет вдохновения, неоскудевающее творческое горение. Вечность есть Дух Бога, Дух Святой. Первоначальное идеальное Творение всё есть Свет и всё есть горение, поскольку вопреки отпадению твари пребывает в сверхтварной целодуховной реальности Логоса, в вечности творящего Духа Любви. В актуальном же порядке тварного бытия процессы творческие, духовно-эротические, есть процессы расплавления остывшей материи падшего мира, прорывы в здоровье вечности из болезни времени-к-смерти. В духовном горении Эроса совершается творческий акт. В этом огне и свете восстанавливает и познаёт себя сущность первотварная. Из этой же огненной стихии творчества возникает новая сущность. Всякое творение человеческого духа есть сущностно новое, это новое озарено и согрето Эросом творца, оно принадлежит вечности тварного. Содержательную конкретику всего сущностно нового осмысливает, определяет к вечности творящий дух Любви. Ничтоженье, наоборот, есть затухание духовного горения, охлаждение и оплотнение, утрата эротической воли к творческому акту, неспособность к восуществлению, танатическая экспансия обездуховления.

Когда мы говорим о материализации духовного в грубой вещественности мира, мы имеем в виду не только погружение человека в чисто плотскую жизнь, но и отлетание духа от материальных плодов духовного творчества. Материализация духовного почти невозможна. Бердяев писал о трагедии человеческого творчества в падшем мире, не знающем первичных духовных форм, принуждённом схватывать и останавливать летучие творческие вдохновения в формах отяжеляющей и охлаждающей материальной предметности: в картинах, скульптурах и зданиях, в многословии книг и многознаковости партитур. Мысль Бердяева о том, что дух не узнаёт себя самого в материальных плодах творчества, о неизбежном охлаждении творческого горения в процессах материальных воплощений, о трагическом несоответствии материальных фактов творчества их духовному первоакту, — эта радикальная мысль, при всей её нестерпимости, есть мучительная правда для каждого творца.

Страшное следствие грехопадения сказалось именно в утере человеком способности схватывать и удерживать, как таковые, первичные духовные формы своих вдохновений. Некая таинственная способность целодуховного воплощения — теургическая сила — утрачена в результате познания зла. Способность эта стала трансцендентной человеку, утратившему Рай. Материя мира утратила свою первотварную тонкость и одухотворённость, огрубела и охладела. Поэтому и во всех материальных воплощениях творчества, даже в самой Любви, дух неизбежно охлаждается, тускнеет, его присутствие умаляется. Человек выпал из вечности во время, и то, что могло воплощаться в вечности как духовное целое в молниеносной вспышке творческого вдохновения, в мире грубой вещественности и времени-к-смерти потребовало долгого и тяжкого труда материальных реализаций без надежды на полную адекватность воплощения. Человек-творец способен угадать новую сущность в единый миг духовно-эротического озарения, вдохновенным воображением охватить её целостно в раскрывающемся мгновении вечности, но он не в силах остановить это мгновение, вернее, не способен целиком изойти в вечность, где нет долготы времени и где не существует внеположности творения творцу. Как человек падший, творец обречён падать, возвращаться в долготу времени из мгновенного прорыва в вечность. Чтобы сохранить хотя бы бледный образ первоначального вдохновения, он вынужден вырывать его, иногда по частям, клочками, у быстро остывающего чувства, у неудержимо затуманивающегося воображения. Творец вынужден опредмечивать явившееся ему духовно-вечное в формах обездуховляющей материи, продираясь через тяготу времени и сопротивление материала, нередко теряя в процессе охлаждения то, что уже видел в первичном творческом огне. Человек-творец осуждён грехопадением на борьбу с неизбежно обкрадывающей материализацией^{^[11]}.

В творческих взлётах, в духовной сосредоточенности и отрешённости от мира, в мучительном труде воплощений человек-творец ищет и находит максимально возможную прозрачность вторичных материальных форм, через которые тогда наиболее внятно просвечивает первичная духовная форма. Творя из бедности земных сил и средств, человек силой вдохновения и мастерства стремится удержать вечное во временном, запечатлеть хоть частицу неземного в земном. Он мучительно продирается к тому, что стало для него трансцендентным, он ищет путей трансцендирующих. Трансцендирование есть вектор духа, вектор процессов очтоженья, устремления к сущности, которая в вечной полноте и совершенстве всегда остаётся по ту сторону мира времени, потому что Абсолютная Сущность есть Бог, в Котором нет ничего от времени, в Котором всё вечно. Ничтоженье — процесс обратный, его вектор — ложная имманенция, закупоривание человека в плотском эго и мире времени-к-смерти.

Трансцендируя, человек ищет в себе росток вечности, отыскивает себя подлинного, свою связь с Богом. «Ты создал нас для Себя, и неспокойно сердце наше, пока оно не найдёт Тебя» (бл. Августин). Трансцендируя, человек одновременно переживает зов Бога внутри себя и свою принадлежность Богу по ту сторону времён. Трансцендирование — это требование ответа на жгучее вопрошание о себе самом, о своём назначении и бессмертии, о том, возможно ли для человека личное бессмертие. «Весь путь экзистенции есть путь в трансценденцию. Само наше бытие ведёт нас за свою черту, по ту сторону, в трансценденцию, ибо, будучи вопросом, оно естественно ищет ответа, который кроется в Боге»^{^[12]}. Трансцензус есть исход человека из себя падшего, но парадоксально этот исход совершается не через самоисступление, а через самоуглубление. «Не иди вовне, — говорил бл. Августин, — иди вовнутрь самого себя»^{^[13]}. Человек достигает трансцензуса не вовне, а внутри, не исступая в наружность мира, а погружаясь в собственный дух. Именно в трансцензусе и только в нём совершается сущностная, то есть истинная имманенция. Через трансцензус человек усваивает вечность, раскрывает и вновь делает внутренне присущей себе частицу первотварной Богочеловеческой Жизни. В трансцензусе человек раскрывается, давая в себе место Богу. В процессах ничтоженья совершается и закрепляется ложная имманенция, закрываются духовные глубины, человек исступает из своей сущностной подлинности, порывает связь с Богом. Ложно имманируя, то есть не трансцендируя, человек усваивает себе лишь естественный порядок бытия, лишь греховный мир в дурной бесконечности его соблазнов. Так он закрепляет собственную падшесть, делает внутренне присущим себе бессущностное бывание, поражённое ничтоженьем. Усваивая же бессущностное, человек и сам всё больше теряет сущностные черты, неудержимо разлагается, отдаляясь от Бога.

«Я не от мира», — говорит Иисус Христос /Иоан. 17, 16/, поэтому «...дружба с миром есть вражда против Бога! Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» /Иак. 4, 4/. В категоричности этих слов нет ненависти или призыва к ненависти, но есть непреклонное религиозное требование мира иного, ибо мир сей, каков он есть, не есть мир Божий, и дух человеческий не может принять его как абсолютную и окончательную данность. В падшем Творении всякое что неотмирно, ибо всяческие тварные что восходят к абсолютному Что Бога, а мир сей — не от Бога, мир сей есть от-Бога-отпадение. Всякое что в мире есть островок сущности в океане преобладающего бессущностного, и всякое что не только непопулярно, непрестижно, непонятно, но даже враждебно миру, нередко гонимо и истязуемо миром. Бессущностное же, ничто, наоборот, обнаруживает себя именно как преобладающее мирское, как торжествующее и соблазняющее, пленяющее и пленящее человека. Тяжкая, но неопровержимая истина заключена в словах Иоанна: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей; Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира (сего)» /1 Иоан. 2, 15–16/.

Сам человек от начала этого мира есть человек больной, заражённый злом. Болезнь падшести и зачала этот больной мир. Через человека в Творение вошло зло: время, страдания, смерть. Само овремененье вечного связано с грехом человеческим. До грехопадения мир был здоров. Он был чист и вечен, он был бессмертен и совершенен в красоте. Это был мир иной. Почему мы так уверенно произносим: здоров, чист, вечен, бессмертен, совершенен? Ведь мы не здоровы, не чисты, не бессмертны, далеки от совершенной красоты! У нас нет сущностного знания ни о вечности, ни о бессмертии, ни о совершенстве. Но у нас есть непреодолимое возмущение смертью, болезнью, у нас есть неискоренимый протест против нечистоты жизни, против сиюминутности всего житейского, в нас живёт непобедимое отвращение от уродства. Значит некое смутное веденье, которое не извлекается из наявного мира (из Dasein) — веденье-память, веденье-ощущение, веденье-интуиция, — в нас уцелело и хранится. Веденье это не больше нашей веры, но оно укрепляет нашу веру, настойчиво твердя нам о чистоте и здоровье, о бессмертии и красоте, о симметрии и гармонии — о мире ином, совершенном, который был изначально вручён во владение совершенному человеку и пал вместе с человеком, утратил совершенство по его вине. В отношении человека мир есть пассивное начало, не способное к самооздоровлению. Только человек имеет в себе духовную силу к частичному оздоровлению мира. Из всей твари один только человек способен очтоживать падший в ничтожество мир, и потому он ответствен за состояние мира. Если в человеке преобладают процессы вдохновенные, движения творчески-трансцендирующие, то он оздоровляет мир вокруг себя. Если же человек закрывается в ложной имманенции, то он расчеловечивается в бессущностном, ничтожится сам и ничтожит мир. Трансцензус есть противление падшести, свободное отвержение мира, поражённого ничтоженьем. «Творчество вполне принимает и блюдёт евангельскую заповедь — не любить “мира”, ни того, что в “мире”. Творящий чувствует себя не от “мира сего”. Творчество есть преодоление “мира” в евангельском смысле...»^{^[14]}

Истинная имманенция есть трансцензус — искание и узрение во вдохновенных творческих процессах образов мира иного, предчувствие, предуготовление и усвоение себе Царства Божия в символике предваряющей духовной экзистенции. Ложная имманенция есть рабское согласие на падшесть, усвоение себе падшего мира, усугубление ничтоженья, закрепление власти бессущностного в процессах, прямо противоположных вдохновению, в обездуховлении.

ТИПЫ ОБНАРУЖЕНИЙ НИЧТО

1. Воля к бездарности

Вся человеческая, а следовательно, и мировая, жизнь поражена порчей танатической чёрной воли к ничто. Как потенция разложения сущности, ничтоженье действует на всех уровнях экзистенции, но обнаруживает себя различно.

Чаще всего ничтоженье обнаруживает себя в человеке волей к бездарности. Духовно-эротическая воля и конкретные дары Благодати Божией спосылаются всем. Их зовы особенно сильно ощущает человек в юности, когда его эго ещё не отвердело, не овладело им до степени тиранического властвования, когда незрелая плоть его ещё не успела погрязнуть в соблазняющем притяжении мира. Никогда так ярко и напряжённо, как в юности, не испытывает человек воли к Любви и к Эросу творчества. Зовы Эроса и благодатных даров в начале жизненного пути буквально кипят в человеке, порождая в нём самые смелые мечты и планы. В юности все мы готовы «своротить горы», «сотворить чудеса». В начале жизни мы остро ощущаем в себе то, что впоследствии с горечью поминает лермонтовский Печорин: «...верно было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные». Юность излучается из нас светом превышающего Знания, что «жизнь не может быть скучна и обыкновенна, она должна быть волшебной, похожей на истинное предчувствие её, которое существует в детском и юношеском сердце» (Платонов А. Джан). Так оказывает себя богоданная воля к гениальности. Необъятные силы души, прилив которых каждый испытывает в юности, — это и есть «дыхание жизни», переживание назначения, духовная воля к эротическому восуществлению.

Однако время стремительно. Наступает взросление, и мечты молодого человека сталкиваются с первыми трудностями зрелой жизни. Богоданное эротическое тяготение к сущностному самораскрытию и самовыражению наталкивается на танатичность мира, на окаменелости накопленного бессущностного: равнодушия и иронии, завистливой злобы тех, кто не сумел сущностно состояться, формализма сухих установлений и норм безбожного социума, прописной морали долженствований перед жизнью материальной — родом, коллективом, государством. Молодой человек переживает первые тяжёлые разочарования. Он начинает понимать, что обыденности, которая уже обступила его со всех сторон, не нужна его внутренняя правда, его сущностное самораскрытие, то уникальное назначение, которое он имеет от Бога. И действительно, жизнь материальная, которая от грехопадения первых людей есть ничто, преобладающее не-бытие, время-к-смерти, и которая в каждый отдельно взятый момент этого времени есть уже продукт далеко зашедшего ничтоженья, совершенно не заинтересована в изъявлении и утверждении человеком его уникального тварного что. Жизнь тоскует по Эросу, но прозябает в рабстве у Танатоса. Глубина бытия, скованная в