Кастинги на сериалы, съёмки фильмов и сериалов. Пробы в кино. кастинг, ТВ, съемки, шоу-бизнеса, кандидаты, портфолио, кино, сериалы, кинопробы Актёры и актрисы. Кастинг ТВ

Современный опыт теодицеи
и антроподицеи

Книга «Зло и Спасение» — для меня событие предсказуемое. Борис Левит-Броун шёл к этой книге последовательно. Её появление не только не слу­чайно, но предопределено всем его внутренним развитием. Если первый этап его творческой биографии (примерно с середины 80-х) можно обозначить как поэтический, то следующий (начиная с середины 90-х годов) открыл перед нами религиозного мыслителя, причём мыслителя больших ­внутренних напряжений, сознательно вставшего на перекрестье взыска­тельного интеллектуального дискурса и поэтической интуиции. Это за­метил в Вестнике РХГИ (2001. № 4) К. Г. Исупов, писавший о первой религиозно-философской книге Б. Левита-Броуна «На Бога надейся»: «Стихи должно оценивать поэтам, как и прочую словесность — мастерам слова. Но чин ­какой профессии пристоен тому, кто рискнет сесть за рецензию на книгу ­философской прозы поэта? Что остается здесь читателю с претензией на ­эксперта, как не вообразить себя на маловразумительном перекрёстке ло­гики и интуиции, то есть на позиции, каковая, видимо, и предполагалась ­автором?» Я бы сказал, не просто предполагалась, а была Борисом Ле­ви­том-Броуном избрана как единственная, отвечающая гремучей смеси ­тем­пе­­ра­мента поэта и интеллекта мыслителя. Некоторую растерянность К. Г. Исупова можно понять. Действительно, оценить уникальные качества философской прозы Б. Левита-Броуна одинаково трудно и школьному философу, и «чистому» поэту.

Вторая религиозно-философская книга Б. Левита-Броуна, «Рама судьбы», последовавшая спустя два года после первой, так же не укладывалась в прокрустово ложе академической философии, как и первая. Борис Ле­вит-Броун далёк от академических традиций и рутины философской ка­федры. Это мыслитель свободный, мыслитель по призванию, а не по образованию. Он из тех, что Софией одарены и в философию призваны. Смысложизненная, в том числе и религиозная, проблематика с самого начала была нервным центром его творчества. Ею, так или иначе, пронизаны все его поэ­ти­че­ские сборники и особенно последний — «Лишний росток бытия» (СПб.: Алетейя, 2001), завершающийся одним из лучших стихов поэта:

Что мне жизни россыпи,

если в них я нем?

Помяни мя, Господи,

во Царствии Твоем.

Там, где слову вольному

темы — не указ.

Там, где колокольнями

не уколот глаз.

Там, откуда песнями —

облаков стада,

там, где слово «если бы»

означает — «да».

Где ребёнка нежил бы

без тоски по нём,

где так нудно не жил бы,

как мы здесь живём.

Ибо что мне — россыпи,

если в них я нем?

Помяни ж мя, Господи,

во царствии Твоем.

Уже в первых двух религиозно-философских книгах Борис Левит-Броун стал ясен как талантливый религиозный мыслитель. Обе книги, несмотря на серьёзные структурно-стилевые различия (книга «На Бога надейся» целостно выдержана в эпистолярной форме, а «Рама судьбы» представляет сборник различного объёма очерков и этюдов), могут быть отнесены к жанру мировоззренческой эссеистики. Объектом рефлексии в той и другой стала судьба человека — тяжёлый конфликт между должным (Образ и Подобие Божье) и сущим (духовное обнищание, тенденции варваризации и симптоматика расчеловечивания). Различные срезы человеческого существования рассматриваются в обеих книгах именно в аспекте этой глубочайшей экзистенциальной антиномии.

*  *  *

«Зло и Спасение» — труд иного рода. Здесь, размышляя над сакральным текстом — Библией и религиозно-философскими концепциями Экхарта, Бёме, Бердяева, Соловьёва, Франка, Лосского и других мыслителей, — автор предпринимает дерзкую спекулятивную попытку оправдания Бога. Борис Левит-Броун ещё раз предстаёт перед читателем в новом качестве. Но если ещё можно было ожидать, что поэт смело войдёт в религиозно-философский дискурс — в конце концов история мысли знает «Философские фрагменты» Новалиса, «Родное и вселенское» Вяч. Иванова, — то поистине удивительно, что поэт и философ предстаёт ещё и в роли тща­тельного аналитика, толкователя и теолога, автора целостной, совершенно своеобразной и, пожалуй, самой современной теодицеи. Что остаётся неизменным, так это художественность, талант писателя. Иначе, чем в стихах, иначе, чем в его уникальном по языку романе «Внутри Х/Б» (СПб.: Алетейя, 2005), в этой нелёгкой по жанру, практически уже богословской книге, художественность слова продолжает пульсировать. Особенно в её предпоследнем и последнем разделах. Но поскольку и жанр и цели у этой новой книги Бориса Левита-Броуна другие, чем у двух предыдущих, то и образ книги иной. Книга фундаментальна и по объёму, и по сути. Все рассмотрения строго доказательны, логически непротиворечивы, теологическая концепция подробнейшим образом разработана и системно обоснована, полемика с мыслителями прошлого и настоящего порой остра, но всегда корректна. Главное же, что при всём свободомыслии и даже некоторых внешних корреляциях с гностицизмом, автор бескомпромиссен в защите Священного Писания и духовно твёрд в исповедании веры.

Опираясь на идеи Николая Бердяева, но отнюдь не повторяя его, автор не только осмысливает существование человека, но и в возможных для мысли пределах пытается подступить к бытию Бога в самом остром и проблемном для человека аспекте, аспекте ответственности Бога за зло мира. Первый и второй разделы книги — это настоящая борьба за «оправдание Бога». Третий, четвертый и пятый разделы посвящены в основном оправданию человека как Образа и Подобия Божия. И структура, и содержание, и стиль книги говорят о том, что из-под пера автора вышел теологический трактат.

Возможно ли такое? Ведь Левит-Броун историк искусств по образованию, литератор, художник и отчасти музыкант по роду деятельности, что весьма далеко от богословских штудий. Однако светская теология — традиционно феномен духовных исканий России. Славянофилы заложили основание внецерковной Реформации, и их усилия были подхвачены такими блестящими религиозными мыслителями, как П. Д. Юркевич, В. С. Соловьёв, Н. Ф. Фёдоров, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Л. И. Шестов, Е. Н. Трубецкой, И. А. Иль­ин,  Н. О. Лосский, Г. В. Флоровский, С. Л. Франк, Л. П. Карсавин, П. А. Флоренский и другие. Церковь настороженно относилась к их теоретической деятельности, но с высоты наших дней видны их заслуги и ценность самого феномена светской патристики, а ведь никто из них и не помышлял о карьере профессионального богослова. «Оригинально, по-православному, — замечал Николай Бердяев в своей работе “Русская идея”, — богословствовать начал не профессор богословия, не иерарх Церкви, а конногвардейский офицер в отставке, помещик Хомяков. Потом самые замечательные религиозно-философские мысли были у нас высказаны не специальными богословами, а писателями, людьми вольными. В России образовалась религиозно-фило­софская вольница, которая в официальных церковных кругах оставалась на подозрении» (Вопросы философии. 1990. № 2. С. 102). Поскольку офи­ци­альное православие по-прежнему недоверчиво относится к «теологам со стороны», как правило, из науки и искусства, то светская теология продолжает существовать как обособленный феномен. И тому ещё одно подтверждение — новая книга Бориса Левита-Броуна.

Бердяев с грустью замечал, что многие живут так, как будто нет Бога. Но даже если и верят, то как и в кого? Скорее так, как выразился о себе Соловьев-отец: верующим был, но христианином не был. Не трудно увидеть, что несметное множество людей жаждет потребительской магии и плоского законничества. И какая разница, откуда исходит пафос утвердительности, препятствующий угасанию духа, — с церковного амвона или из кругов светской интеллигенции?

В чём своеобразие богословской позиции Левита-Броуна? Суммируем в тезисном порядке его кредо.

Во-первых, автор открыто и решительно занимает позицию дуализма, то есть признания двух несотворённых, безначальных субстанций — Бога и меона. Бог есть абсолютная сущность, безначальный и вечный Свет Жизни, абсолютная Свобода, абсолютное Бытие. Меон есть безграничное и несотворённое Ничто, оцепенелый универсум противоречивых потенций, аб­солютное небытие. В самой идее меона ещё нет никакой новизны, ориги­нальность здесь в интерпретации меона и в понимании диалектического характера отношений внутри бинарной оппозиции: Бог — меон. Автор дистанцируется от пантеистического неоплатонизма Экхарта, согласно ко­торому ипостасный Бог рождается из Ничто, из безначального и беско­нечного Gott­heit. Не приемлет он и концепцию Бёме о рождении Бога из безначальной тьмы (Ungrund) и наличии в Боге тёмного начала, то есть зла. Полемизирует Левит-Броун и с Бердяевым, который, по его мнению, некритически перенял у Бёме идею рождения Бога из меонической свободы. Ради обоснования абсолютной свободы Бердяев рискованно пошёл на признание первичности ­меонической свободы, из которой якобы рождается Божественная Жизнь. Между тем меон содержит в себе антибытийную потенцию — черную волю к Ничто. Меон, таким образом, есть источник зла, рождаясь из которого Бог неизбежно наследовал бы негативную потенцию.

Таким образом, первое, что постулирует в своем трактате Левит-Броун, — это неустранимый дуализм безначального Божественного Света и безначальной меонической тьмы, несотворённость (и неистребимость) обеих контрарных реальностей: Бога и меона. Из этой основной посылки выте­кает всё последующее — вся концепция Бога и человека, природы и истории, жизни и смерти, добра и зла. Спрашивается, как это согласуется с христианской концепцией Бога-Творца и вообще с монотеизмом? Автор, разумеется, не отвергает такой атрибут Бога, как Всемогущество, тем более не впадает в поли­теизм. Меон — это автор определяет совершенно конкретно — не Бог, и потому всякие обвинения в манихействе здесь беспочвенны. Не будем забывать, что перед нами теологический трактат, в котором в качестве исследо­вательского инструментария используются содержа­тель­ные категории, обладающие эвристической силой. Меон есть теоретический конструкт, помогающий построить такую религиозную картину бытия, которая про­ясняла бы исток зла и ограждала бы Бога от пустопорожних обвинений.

Наука широко пользуется теоретическими конструкциями-допуще­ни­я­ми, создавая в каждую эпоху теоретическую модель бытия, то есть научную картину мира. Почему же это недопустимо в теологии? Экхарт и Бёме, а в наше время Тейяр де Шарден попытались это сделать, и что же: учение первого было объявлено ересью, к счастью для него, посмертно; второй шесть лет был под домашним арестом за публикацию книги «Aurora», а третьему вообще было запрещено печатать свои работы, и они вышли лишь после его смерти. В современной теоретической физике такие теоретические конструкции, как «сингулярное состояние Вселенной», «гравитационный коллапс», «виртуальные частицы», «кварк», «гравитон», «многомерные пространства», «мировые геодезические линии» и т. д. широко вошли в обиход, и без них немыслима сегодня научная картина мира. Между тем все это лишь познавательные модели, теоретические допущения. Никто ведь никогда не видел и не фиксировал с помощью приборов кварк, гравитон, гравитационные волны, сингулярное состояние и тому подобное, ибо все это гипотетические феномены, но тем не менее они включены в обиход как часть умопостигаемого мира, и в них физики верят, на них опираются. Почему же меон не может быть постулирован в качестве начала, полярного Божественному Бытию, в целях развертывания религиозной картины мира?

Необходимо помнить о цели трактата: оправдание Бога и спасение ­человека. Исторически существует много версий теодицеи, но все они не­убедительны. Лейбниц, введший в человеческий лексикон сам термин, полагал, например, что Бог допускает зло ради эстетического разнообразия. По мнению автора книги «Зло и Спасение», Бог — по ту сторону добра и зла. Гипотеза меона в данном случае выполняет служебную функцию, а именно: освобождает от необходимости богооправдания, ибо причина зла в меонической свободе. Такой ход мысли приводит к неизбежному выводу — зло неистребимо, поскольку меон безначален (сверхтварен) и, стало быть, тоже неистребим. Именно поэтому в трактате обосновывается позиция вторичности добра, которое инициируется динамическими силами зла. Это есть второй существенный и оригинальный аспект трактата.

Причины зла в этом мире всегда вызывали головную боль у верующих мыслителей. Как правило, его источник виделся в самой человеческой деятельности. «Мы сами выковали чаши // добра и зла, в них судьбы наши» (Омар Хайям). Но в христианской теологии одновременно источником зла и его носителем считается сатана (противник Бога), то есть Искуситель. Авгус­тин доказывал, что человек сам виноват, раз поддаётся искушению и потому творит грех, ибо у него есть свобода выбора. Но на это можно возра­зить: а почему Всемогущий Бог п